Три главы из книги Анатолия Марченко.

1. «И у нас все, как на воле

В бараке полно народу, согнали всех, кого смогли. За столом — президиум, председатель ведет общее со­брание отряда. В президиуме заключенные, рядом с ними — начальники отряда. Демократия! На повестке дня — выборы в Совет коллектива. У кого есть предложения?

Поднимается какой-нибудь зэк и зачитывает спи­сок, собравшиеся берут еще один хомут на свою шею, начальству в помощь, и расходятся по своим делам. Зато быстро.

Другой раз — новое поветрие: выдвигают и вы­бирают по-одному, с «обсуждением» кандидатур. Тот же «свой» зэк поднимается:

— Я предлагаю Иванова. Все мы знаем его, как примерного производственника, примерного поведе­ния. Он активно участвует в жизни коллектива (не лагеря! — на собрании такие слова не произносятся, у нас просто дружный коллектив — вот и все) — он участник художественной самодеятельности.

О Сидорове, Петрове, говорится буквально то же самое, теми же словами, разве что вместо художественной самодеятельности понимается стенгазета, СВП — секция внутреннего порядка и тому подобное. И хоть «все мы знаем», что он был полицаем, осужден за кровавые преступления, все равно голосуем «за», лишь бы поскорее отделаться.

Почему так? Очень просто. Ведь на самом деле кандидатуры предлагают не зэки, а администрация че­рез «своих», заранее подготовленных людей. Хочешь — не хочешь, начальство все равно настоит на своем, и в Совете будут те, кто нужен начальству. Несколько раз бывало так, что машину голосования «заедало», зэки отказывались голосовать за последнего подонка. Тогда поднимается отрядный:

— Вот вы, почему вы отказываетесь голосовать за нашего активиста? — обращается он к кому-нибудь из «строптивых».

— Да он стукач, подонок, пробы негде ставить!

— Все равно по-вашему не будет, а будет по-моему! — отвечает откровенный отрядный.

И он затягивает собрание до бесконечности, пока не выберут тех, кого он наметил.

Да и не все ли равно, кого выбирать в этот Со­вет? Никогда он не сможет действовать по своей воле, пойти против решения администрации, не выполнить ее требований: он действует под ее контролем, и ад­министрация всегда вправе распустить неугодный ей Совет или вывести любого зэка из состава Совета. Так что эта организация — даже не видимость само­ управления, тут и видимости никакой нет, все знают, что Совет коллектива отряда или лагеря есть просто послушное орудие, дубинка в руках начальства, и с помощью этой дубинки начальство расправляется с любым заключенным — будто бы по воле других за­ключенных. Может, на кого-нибудь вне лагеря это и производит впечатление: мол, сами заключенные потребовали наказать своего товарища; ну, а в зоне все знают, что это значит.

Находятся среди нас идеалисты, которые говорят: «Вот, сами выбираем подонков, а потом жалуемся. Надо, чтобы в Совете были порядочные люди» — и соглашаются войти в Совет. Иногда администрация не возражает против таких кандидатур; все равно Со­вет будет выполнять ее волю, зато зэки не смогут колоть глаза тем, что «в вашем Совете одни стукачи и полицаи». Чем это кончается? Как всегда, крахом идеалистов: либо они сами под любым предлогом выходят из Совета, либо их выводят из него.

Уж очень незавидная функция у этого органа. Лю­бое его решение бьет по заключенным, по всем вме­сте или по кому-нибудь отдельно. То принимается ре­шение в нерабочее время отремонтировать бараки — значит, отработал свои 8 часов принудиловки, а в свободное время строй тюрьму для себя и других, таких же, как ты сам. То обсуждают и осуждают чье- нибудь поведение, заставляют человека работать сверх сил, зная, что он болен, не в состоянии дать норму. И ведь чем кончается такое обсуждение?! — «Про­ сить администрацию лишить такого-то заключенно­го ларька, посылки, перевести на пониженную норму питания, водворить в штрафной изолятор». Когда тю­ремщики это делают, еще понятно; но кто из заклю­ченных согласится обречь товарища на голод? — ко­нечно, только последняя сволочь!

Вот и получается ситуация, единственно прием­лемая для начальства и все-таки некрасивая: в Сове­те коллектива на самом деле почти исключительно бывшие полицаи. Раньше сотрудничали с фашистами, теперь — с администрацией нашего лагеря для полит­заключенных, ведь им-то все равно, лишь бы сносно прожить да поскорее освободиться. Они и на воле устроятся лучше прочих — выйдут с хорошей харак­теристикой, им все организации помогут, они огля­дятся, приспособятся — и заживут. Еще, может, и в мелкие начальники успеют выбиться.

Когда отрядному говоришь; «Смотрите, кто с вами сотрудничает!» — он начинает вертеться, как угорь на сковородке — действительно, неудобно же. Мы, правда, не обо всех членах Совета знаем, за что они осуждены (да и не стали бы интересоваться этим, если бы они вели себя порядочно!). Но вот приезжает суд пересматривать дела двадцатипятилетников, сни­жать им срок, если «заслужили». Эти заседания суда происходят открыто. Тут-то и выясняется, что один «активист» сотрудничал с фашистами, другой был ка­рателем, третий тоже в этом роде. Вот так случайно я узнал на 10-м, что наш председатель Совета кол­лектива отряда был таким же «активистом» в одном из фашистских лагерей смерти. На суде он распла­кался: «Я ничего плохого не делал, я только откры­вал и закрывал двери крематория». Бог его знает, может там он, действительно, не был предателем, служил, чтобы самому не попасть в газовую камеру...

Что Совет коллектива, что СВП — одна честь, и контингент один, и задачи те же — помогать тюрем­щикам расправляться со своим братом-заключенным. И цена за это та же: посылка, характеристика — «...прочно встал на путь исправления». СВП — секция внутреннего порядка, лагерные дружинники. То же самое, что «капо». Может, кто не знает, подумает: что тут плохого, если заключенные сами поддержи­вают порядок, ведь в лагере нередки и драки, и скан­далы, и пьянки — есть же уголовники. Главная функ­ция членов СВП — не порядок поддерживать, а сле­дить, шпионить за зэками, доносить начальству кто что говорит, у кого недозволенная связь с волей. И опять же — лишать зэков ларька, посылки, свидания, вернее, «просить администрацию лишить...» Члены СВП носят на дежурстве красную повязку с этими тремя буквами, а недавно введено правило — на куртке или на бушлате постоянно носить красный ромб, потому что повязки только на дежурных, а когда надзирателю в зоне срочно надо найти своих верных помощников, так и не дозовешься — ведь служат за страх, а не за совесть.

Все начальство, особенно на верхах, очень гордит­ся: вот у нас в лагере все, как на воле, самоуправле­ние, заключенные перевоспитываются, сами следят за порядком, это ли не доверие заключенным? Может, они забыли про «капо»? Может, не Знают, как вер­буют в СВП и Совет коллектива? Может им там, на­ верху, неизвестно, кто идет в эти лагерные органи­зации? Лагерное начальство хорошо знает — это те же самые «капо», полицай и процент «перевоспитав­шихся» прямо зависит от количества подонков в зоне.

Заключенные их ненавидят, увидят ромбик с бук­вами СВП — «А, сука вышла погулять!» (еще и для этого значок — надел его, продался, все от тебя от­ вернулись и тебе обратного хода уже нет). Но сопро­тивление повязочникам карается так же, как сопро­тивление надзирателям — угодишь под суд. То же как на воле».

2. «Хруща сняли.

Осенью 64-го года идем мы с работы на обед и видим такую сцену: трое надзирателей волокут зэка в карцер, он упирается и вопит на весь лагерь. Многие в зоне знали этого зэка, он был бывший уголовник, парень шумный, даже буйный. Тащат его через весь лагерь и встречные спрашивают:

— За что тебя?

— Да, бляди, за Хрущева!..

Очень скоро мы узнали, в чем дело. Теперь эта история известна всем зэкам в Мордовии, так же, как история с ухом Коли Щербакова. Оказывается, Хру­щева скинули, а мы-то в лагере еще этого не знали. Лагерная администрация спешно приступила к устра­нению культа Хрущева. Рано утром, задолго до подъема, подняли с койки лагерного художника-зэка и привели в штаб. Здесь уже собралось начальство: и не оперчасти, а из КГБ и из ПВЧ. Художнику прика­зали спешно стереть со всех плакатов имя Хрущева — пока еще все зэки в бараках. Одному с этой рабо­той не справиться, ведь по всему лагерю расклеены и развешаны плакаты и лозунги и на каждом: «H. С. Хрущев». Вызвали еще несколько «активистов» — стукачей, членов СВВ и Совета коллектива. И эта зондеркоманда принялась за дело. До подъема все равно не поспеть, поэтому спешили убрать бывшего главу правительства хотя бы с самых видных мест: в штабе, на штабе, вокруг штаба. На летней сцене над экраном висело длиннющее красное полотнище: «В условиях социализма каждый выбившийся из трудо­вой колеи может вернуться к полезной деятельности». И крупнее всего подпись: «H. С. Хрущев». Это по­лотнище висело высоко, без лестницы не добраться; а какая же лестница в зоне, разве можно! Пока добы­вали лестницу, устанавливали — уже и подъем, около сцены столпились зэки, глазеют. А когда художник начал соскабливать имя Хрущева, все уже догадались, в чем дело. Что тут началось! Свист, улюлюканье, матюги, многие сидят за Хрущева, а уголовники, так почти все. Никто из начальства не посмел показаться зэкам на глаза в это утро, отсиживались в штабе.

Но вот пришло время открывать библиотеку, и тут спохватились, что там все стены заляпаны вырез­ками из журналов и газет, фотографиями и плаката­ми. Срочно надо что-то предпринять. И вот в штаб вызывают нескольких подонков, хорошо известных начальству, таких, про которых все знали, что их можно, если не заставить, так купить.

Приглашают первого в кабинет к Свешникову — начальнику ПВЧ (он сам потом об этом рассказал во всех подробностях). Свешников достает из ящика сто­ла несколько пачек индийского чая и выкладывает их перед зэком:

— Иди в читальный зал, ликвидируй любым спо­собом все фотографии Хрущева — и этот чай твой. Перед зэком-уголовником — чай в лагере это целое состояние, за чай можно купить не одного. И Свеш­ников и присутствующие здесь офицеры из КГБ и оперчасти знают это, они уверены в успехе. Они смот­рят на зэка, зэк смотрит на чай. Конечно, он прики­дывает, сколько здесь чаю, — сейчас согласится. Или еще поторгуется, тогда можно и прибавить. Зэк пе­реводит взгляд с чая на офицеров, снова на чай. На­ конец, говорит деловым топом:

— За чай все можно. Но... знаешь, начальник — это Свешникову, — у тебя такая задница, любая баба по­ завидует. Откормился за наш счет. Дай я тебе разок засажу и за это принесу вдвое больше чая и впридачу все фотографии со всей зоны этого вашего верного ленинца.

Конечно, его тут же поволокли в карцер. Тащат, а он орет на всю зону всем встречным:

— Вот, бляди, сами целовали своего Хрущева в х... и в задницу, а мы теперь чтоб его рожи сдирали! Сами, педерасты, сдирайте! Мне за вашего Хруща, педерасты, семь лет добавили, политическим сделали! Вы меня теперь освобождайте! Так нет, опять за него ж в карцер сажаете!

Мы, аварийщики, работали с ночи, утром в зоне не были и еще ничего не знали. Так мы и услышали известие о снятии Хрущева, вперемежку с матом, из уст зэка-уголовника. Он и в карцере кричал о том же и его слышно было всему лагерю.

Но, конечно, нашлись такие, которые продались за чай — «за чай все можно». Явились в читальный зал и давай сдирать плакаты и вырезки на глазах у всех, под общий хохот. Эта важная операция скоро превратилась в игру. Подходит зэк к фотографии, слюнит большой палец, нажим, поворот, — и уже на снимке Хрущев без головы, а его голова на пальце у зэка. Потом он подкарауливает кого-нибудь из знакомых, раз в лоб — и у него на лбу красуется знако­мая физиономия. Под шумок стали сдирать фотогра­фии и других членов ЦК и правительства, перестав­лять головы: на фигуре Брежнева физиономия Хру­щева и наоборот. Фотографии Подгорного ликвиди­ровали почти все, а потом объясняли с невинным ви­дом: «Да я не знаю, перепутал, до чего же они похожи».

Через день-два читальный зал стали «оформлять» заново. Озорство приутихло само собой. Зато нача­лось новое: зэки, осужденные за Хрущева, требовали освобождения. На 11-м, говорят, они собрали вещи и двинулись к вахте: «Нас посадили за критику Хрущева, а мы оказались правы. Освобождайте!». Их, конечно, разогнали.

Чтобы как-то утихомирить заключенных, всех кто сидел за Хрущева, стали по-одному вызывать в КГБ. Им предлагали писать в президиум Верховного Совета просьбы о помиловании: мол, теперь наверняка осво­бодят по такой просьбе, надо только напомнить о себе. Расчет простой: пока напишут, отправят, пока придет какой-нибудь ответ, пройдет два-три месяца, а то и полгода. Тем временем волнения улягутся, да и ответ не всем сразу: одни возмущаются отказом, другие еще ждут, надеются на помилование.

Многие, кому предлагали писать, отказывались: какое помилование? Мы оказались правы, нас должны реабилитировать. Но еще больше заключенных все- таки просили помилования — лишь бы освободиться, не все ли равно как; кому охота сидеть в лагере.

Может, кого-нибудь и реабилитировали — я таких случаев не знаю и даже не слышал о них. Даже поми­лование пришло на 7-ом всего нескольким заключен­ным из сотен; только тем, кому до конца срока оста­валось не больше года и у кого были хорошие характеристики от администрации.

За несколько месяцев до конца срока помиловали Саньку Климова, моего соседа на свидании. После свидания я ближе с ним познакомился и знал, что он осужден был по 70-й статье «за критику Хрущева». Климов был на воле строительным рабочим. Как-то он и его товарищи взяли с получки пару бутылок, вышли, зашли в столовую. Это было как раз тогда, когда повысили цены на масло и мясо — стало быть вздорожали и обеды. Вели они себя шумно, громко ругали Хрущева: вот сначала водочка подорожала, а теперь масло и мясо; как Америку перегоним — и хлебушек станет дороже. Словом, обычный в рабо­чей компании разговор; Санька, наверное, высказы­вался резче и громче других. Им просто не повезло — поблизости оказался какой-нибудь кагебист или партийный работник. Саньку взяли здесь же, в сто­ловой, остальных потянули как свидетелей.

Теперь он написал просьбу о помиловании и все­ таки освободился раньше срока. А парень из нашей аварийной бригады, Потапов, тоже Саня, сидит и до сих пор, хотя тоже попал за Хрущева. Саня Потапов был активным комсомольцем, убежденным ленинцем. Он служил во флоте, был комсоргом части. После де­мобилизации стал секретарем горкома комсомола в Липецке. Женился на такой же убежденной активной комсомолке, жена тоже была одним из секретарей горкома комсомола. Образовалась образцовая семья, настоящая комсомольская ячейка — два секретаря. Народился ребенок, тоже будущий комсомолец. Но беда в том, что Александр был парень честный и ду­мающий. Началось с того, что он, общаясь с рабочей молодежью, увидел: ребята вовсе не горят энтузиаз­мом, многие недовольны своей жизнью, заработка­ми, над Хрущевым смеются чуть ли не в открытую. Он и сам задумался над положением в стране, над по­литикой в области хозяйствования — и решил, что эта политика неправильная, что методы руководства неправильные. (После 64-го года они были названы «волюнтаристскими»). Саня пытался говорить об этом у себя в горкоме — его одернули, как говорится, по­ ставили на место. Но молчать о своих взглядах он уже не мог и не хотел. И вот он занялся подпольной деятельностью в духе лучших образцов художествен­ной литературы, стал писать листовки и распростра­нять их по городу. Днем он работал в своем горкоме, читал лекции и доклады для молодежи и в его выступлениях все было «как надо», «как принято». А ве­чером, придя домой, садился за стол, брал бумагу и ручку и писал очередную листовку: что Хрущев и хрущевский ЦК ведут антинародную политику, кото­рая грозит развалом хозяйству страны; что авантюристическая внешняя политика ставит нас на грань катастрофы; что повышение цен на продукты и повышение норм выработки с двух концов урезывает реальную заработную плату рабочих. Эти написанные от руки листовки он расклеивал ночью на видных местах, опускал их в почтовые ящики.

Однажды один работник горкома партии застал Саньку в тот момент, когда он опускал листовку в почтовый ящик. Саньку он хорошо знал. Теперь он знал, кто регулярно снабжает его листовками. Но он не побежал доносить в КГБ, а принялся убеждать Саньку, что эта деятельность бесполезна: все равно, мол, наш народ неспособен на активные действия, неспособен вступиться сам за себя.

— «Ты, — говорил он Саньке, — будешь только на­прасной жертвой». Потом он предупредил Саньку, что если тот еще будет кидать свои листовки в его почтовый ящик, то он сообщит об этом в КГБ. Мол, он и сам все понимает лучше Саньки, его нечего аги­тировать, но он не хочет садиться зря в тюрьму: «Мне моя жизнь и свобода дороже».

Санька после этого продолжал писать и распро­странять свои листовки, только обходил квартиру этого своего знакомого. Так он работал года два. Все это время КГБ искал антихрущевскую организацию и не мог найти; они даже не предполагали, что все это делает один человек. В 1963 году военнообязанных в Липецке стали вызывать в военкомат и предла­гали либо написать автобиографию, либо заполнить анкету. Саня понял, что собирают образцы почерка и попытался, как мог, изменить свой. То ли это не помогло, то ли кто-то его выдал — но только вскоре его арестовали. Судили его, как почти всех нас — за­крытым судом; дали по 70-й статье четыре года и привезли в Мордовию.

Саня очень переживал за свою семью. К 63-му году у них родился второй ребенок. После его ареста жену, конечно, выгнали с работы в горкоме, она устроилась машинисткой, а разве машинистка одна на свой за­ работок прокормит двоих детей! К тому же она стала часто болеть, подолгу лежит в больнице — у нее больное сердце. Так что, если бы не ее и его старики неизвестно, как и жили бы. Зная о тяжелом положе­нии семьи Потапова, его еще до снятия Хрущева вы­зывали лагерные кагебисты, предлагали написать ста­тью, что, мол, он неправильно оценивал деятельность Хрущева, клеветал на него и раскаивается в этом. Тогда они сами будут ходатайствовать о его помиловании. Санька всякий раз отказывался это сделать. А когда Хрущева сняли, его снова вызывали вместе с другими, чтобы писал просьбу о помиловании. Он им говорит: «Как же так, вот вы несколько месяцев назад предлагали мне писать, что я был неправ и раскаиваюсь; а теперь, оказывается, я был прав, пра­вильно критиковал Хрущева, но все равно должен просить помилования — что же я должен писать в своей просьбе?» Ему отвечают: «Да не все ли вам равно, лишь бы быть на свободе!».

Он не стал ничего писать и теперь досиживает свой срок на 11-м. Но даже те, кто просил помило­вания, освобождены далеко не все. Особенно такие, как Саня Потапов: им пришел отказ «ввиду того, что, выступая против Хрущева, они выступали против ЦК» или «ввиду особой опасности совершенного престу­пления».

3. «Букет.

В Мордовию свозят политических заключенных со всего Союза, из всех республик. Особенно много украинцев и прибалтов — литовцев, латышей, эстонцев. Мало того, что их привезли в Россию в лагерь — их даже на свиданиях с родными заставляют говорить по-русски, чтобы надзиратель мог их понять. Но между собой эти заключенные, конечно, говорят на своем родном языке, поют свои песни, тайно устра­ивают вечера памяти своих поэтов и писателей.

Кроме того, в лагеря иногда приезжают предста­вители общественности разных республик. Эти «пред­ставители» не смотрят, в каких условиях содержат их земляков, не спрашивают, каково им здесь, они даже избегают непосредственных разговоров с зэками, боясь обвинения в том, что они вмешиваются в ла­герные порядки. Все разговоры они ведут только в присутствии лагерной администрации и кагебистов. (Бывает, что и сам такой представитель — кагебист, и даже в форме). Они вообще ничего не хотят знать и слышать о лагере, рады бы зажмуриться и уши заткнуть. Зато они рассказывают о жизни своих рес­публик. Зэки тоже не хотят их слушать: как можно верить человеку, когда на глаз видно, как у него дро­жат коленки перед начальством и КГБ. И при этом он говорит, как ему и всем хорошо и свободно жи­вется!

Сначала на эти «встречи с земляками» мало кто ходил, зэков загоняли силой, как на политбеседу. Тогда вместе с этой общественностью стала приез­ жать какая-нибудь художественная самодеятельность. Теперь в клуб-столовую на такую встречу стало не пробиться, приходят не только латыши или украин­ цы, но и другие зэки. Всем хочется послушать песни, стихи, посмотреть танцы. На сцене артисты в нацио­нальных костюмах, а не в зэковских робах. Их встре­чают очень дружелюбно (не то, что ораторов,) пре­ подносят цветы, благодарят.

Летом 1965 года к нам на семерку приехала обще­ственность какой-то из Прибалтийских республик: по­сле беседы обещали концерт. Народу в клубе со­ бралось очень много. Сначала, как обычно, выступил «представитель». Когда он кончил говорить, из зала посыпались вопросы — это тоже обычно. Оратор не мог на них ответить, он был приперт к стенке — ведь зэки не стесняются и не боятся спрашивать о том, о чем не спрашивают на воле. Дискуссии, обычно, прикрывают офицеры:

— Товарищи, не обращайте внимания на провока­ционные вопросы, у нас здесь провокаторов полно.

И зэкам:

— Кому-то, кажется, строгий режим в тягость? Здесь и особый близко!

И вдруг на сцену поднимается молодой прибалт- зэк, бывший студент юридического факультета. В ру­ках у него плотно обернутый в бумагу букет. Видно, он хочет преподнести цветы своим землякам. Такого еще не бывало, цветы дарили артистам, а лекторам — никогда.

В зале наступила тишина. Парень обратился к лек­тору:

— Разрешите мне от имени всех земляков пере­ дать нашей Родине цветы, которые растут здесь, вда­ли от нее.

Он говорил с акцентом, по-русски, чтобы его по­няли все. Пока он произносил свою короткую речь, в зале началось возмущение. Со всех сторон неслось:

— Подонок!

— Жополиз!

— Стукач!

Я кипел от негодования: и с этим парнем дружи­ли Кривцов и Родыгин! А зэк уже закончил говорить и протянул свой букет лектору. Тот взял его в руки, и тогда парень сорвал бумагу и все увидели, что это букет из колючей проволоки. В первый момент и в зале, и на сцене все разинули рты и замерли, ничего не соображая. Лектор топтался со своим букетом око­ло стола президиума. Через минуту в зале началась буря. Таких аплодисментов, как тогда, я здесь ни раньше, ни позже не слышал. Хлопали буквально все, даже известные стукачи и сэвепешники в повяз­ках.

Кагебист за столом опомнился. Он подбежал к лектору и выхватил у него букет. Но он сам не знал, что с ним делать, — не бежать же через зал наружу. Он сел на место и положил «цветы» перед собой; потом схватил со стола и сунул вниз, под ноги. Зал продолжал бушевать.

Парень, вручивший букет, сошел со сцены и шел сквозь толпу. К нему кинулись надзиратели, но зэки завопили, закричали. Начальник ПВЧ отдал распоря­жение офицеру, тот кинулся за надзирателями, что-то сказал им и они отошли от парня. Все мы понимали, что это не надолго, только при гостях.

Кое-как зал утихомирился. На трибуну поднялся еще один из приезжих и стал говорить, что это была выходка провокатора, «как сказал, вот, товарищ ка­питан»:

— Но мы знаем, что большинство присутствующих правильно понимает случившееся и осудит своего то­варища.

Кто-то крикнул в ответ:

— Вы видели и слышали, как отнеслось большин­ство! Не притворяйтесь!

Оратор умолк. И тут же поспешили объявить кон­церт.

После концерта артистам преподнесли цветы — настоящие. Когда передавали букеты, и зэки, и ар­тисты понятливо переглядывались и улыбались.

Вечером того парня забрали в карцер, а через 15 суток перевели в БУР, на камерный режим.

Через несколько дней после этого случая мы чи­тали в газете Дубровлага «За отличный труд» о том, что «... в седьмом подразделении встреча с земляка­ми прошла в теплой, дружеской обстановке».