Тревожность

Тэхен сидел на краю дивана, вцепившись пальцами в край пледа так сильно, что костяшки побелели. В комнате стояла давящая тишина, которую нарушало лишь мерное тиканье часов. Он чувствовал, как внутри него, словно в тесной банке, бьется тревога, но снаружи он старался выглядеть «удобным». Он боялся, что если сейчас скажет хоть слово о том, как сильно его ранило замечание Чонгука, брошенное утром, это станет последней каплей, которая заставит Чонгука уйти.

Чонгук вошел в комнату, неся два стакана воды. Он сел рядом, чувствуя, как Тэхен мгновенно напрягся, словно натянутая струна.

— Тэ, ты не ел с самого утра, — Чонгук протянул ему стакан, его голос был пугающе спокойным и терпеливым. — Давай поговорим? Ты весь день избегаешь меня, даже не смотришь в глаза.

Тэхен сглотнул ком в горле. Его сердце колотилось где-то в горле. «Если я скажу, что мне больно, он решит, что я истеричка. Если я промолчу, он решит, что мне плевать», — пронеслось в голове.

— Я просто… я не хочу создавать проблем, Чонгук, — прошептал Тэхен, глядя в пол. — Все нормально. Правда.

— Нет, не нормально, — Чонгук мягко, но настойчиво коснулся его плеча. — Я вижу, как ты сжимаешь руки. Я вижу, как ты дышишь. Ты боишься меня разочаровать? Ты думаешь, что если ты будешь «сложным», я развернусь и уйду?

Тэхен вздрогнул от того, насколько точно Чонгук попал в цель. Он резко поднял взгляд, в котором читался немой ужас.

— А разве нет? — голос Тэхена дрогнул. — Ты такой… ты всегда такой правильный, такой сильный. А я постоянно прячусь в своей раковине. Я знаю, что это выматывает. Я сам себя выматываю, Чонгук! Я пытаюсь быть нормальным, чтобы ты не видел, какой я сломанный внутри, но это только делает хуже.

Чонгук медленно поставил стаканы на стол и развернулся к нему всем корпусом. Он не отстранился, не закатил глаза, не вздохнул с раздражением. Он просто смотрел — глубоко и внимательно.

— Тэхен, посмотри на меня, — Чонгук взял его за подбородок, заставляя встретиться взглядами. — Ты думаешь, я здесь, потому что ты «удобный»? Я здесь, потому что я люблю тебя. И если тебе нужно время, чтобы замолчать — я подожду. Если тебе нужно плакать — я буду рядом. Но, пожалуйста, не строй эту стену. Когда ты молчишь, я чувствую, что теряю тебя, а не то, что ты «не создаешь проблем».

— Мне страшно, — выдохнул Тэхен, и слеза, которую он так долго сдерживал, скатилась по щеке. — Мне страшно, что однажды ты проснешься и поймешь, что я — это сплошная тревога и бесконечные вопросы. Что я не стою того, чтобы меня догонять.

Чонгук притянул его к себе, заключая в крепкие, почти удушающие объятия. Тэхен уткнулся ему в плечо, чувствуя, как его плечи наконец-то опускаются.

— Ты не разочаруешь меня своей болью, — прошептал Чонгук ему в волосы. — Ты разочаруешь меня, если продолжишь прятаться. Я не «догоняю» тебя, потому что мне скучно. Я догоняю, потому что ты — мой дом. Даже если этот дом иногда закрыт на все замки, я буду ждать под дверью, пока ты не откроешь.

Тэхен всхлипнул, вцепляясь в футболку Чонгука. Впервые за долгое время он не пытался «исправиться» или «стать лучше». Он просто позволил себе быть слабым.

— Прости, что я такой…..

— Не смей, — Чонгук прервал его, чуть отстранившись, чтобы снова заглянуть в глаза. Его ладони, теплые и уверенные, легли на щеки Тэхена, стирая влажные дорожки. — Не извиняйся за то, что ты живой человек. Ты сейчас пытаешься извиниться за свою душу, Тэ. А я не хочу, чтобы ты был «удобным» для меня. Я хочу, чтобы ты был собой. Даже если это «собой» — это дрожащие руки и страх.

Тэхен судорожно выдохнул, чувствуя, как внутри, под слоями брони, которую он выстраивал годами, что-то начинает оттаивать. Но привычка защищаться была сильнее. Он отвел взгляд, нервно перебирая пальцами край футболки Чонгука.

— Но ведь это тяжело, — пробормотал он, чувствуя, как к горлу снова подступает спазм. — Ты приходишь после работы, уставший, а тут я… со своими приступами, со своими «не трогай меня», а через минуту — «пожалуйста, не уходи». Я сам себя ненавижу за это. Я чувствую, как ты терпишь. Ты ведь терпишь, Чонгук? Скажи честно.

Чонгук горько усмехнулся, но в его глазах не было злости — только бесконечная, почти болезненная нежность.

— Ты путаешь терпение с любовью, Тэхен. Терпеть — это когда ты ждешь, пока закончится что-то неприятное. А я не жду, когда ты «исправишься». Я просто нахожусь рядом, пока ты проходишь через свой шторм. Разве ты не видишь? Я не «терплю» тебя, я выбираю тебя каждый раз, когда ты пытаешься оттолкнуть меня своим молчанием.

— Почему? — Тэхен поднял на него глаза, полные искреннего недоумения. — Почему ты просто не можешь найти кого-то, с кем было бы легко? С кем не нужно было бы постоянно играть в детектива, пытаясь понять, почему я сегодня не хочу ужинать или почему я вздрагиваю от твоего прикосновения?

Чонгук подался вперед, сокращая расстояние до минимума, так что их лбы соприкоснулись.

— Потому что с другими мне скучно, — тихо сказал он. — Потому что в твоей тревоге я вижу глубину, которую никто другой не способен понять. Ты боишься разочаровать меня, но ты не понимаешь главного: самое большое разочарование для меня — это видеть, как ты медленно гаснешь, пытаясь быть «нормальным» для мира, который тебе даже не нужен. Мне не нужен «нормальный» Тэхен. Мне нужен ты. Тот, который боится, который плачет, который иногда хочет спрятаться в шкафу от всего мира. Я хочу быть тем, кто держит дверь, чтобы никто не вошел, пока ты не будешь готов.

Тэхен замер. Слова Чонгука проникали под кожу, как лекарство, которое жгло, но приносило облегчение. Он почувствовал, как его собственная стена, которую он так старательно возводил весь день, начала давать трещины.

— Я… я сегодня весь день думал, что ты уйдешь, — признался Тэхен, и его голос сорвался на шепот. — Когда ты сказал утром, что я слишком много думаю, я решил, что ты меня разлюбил. Я весь день прокручивал это в голове, придумывал сценарии, как ты собираешь вещи, как ты говоришь, что устал от моих истерик. Я уже почти подготовил себя к этому. Я уже почти отпустил тебя в своих мыслях, чтобы мне было не так больно, когда ты уйдешь по-настоящему.

Чонгук прикрыл глаза, и на мгновение Тэхену показалось, что он увидел в них боль.

— Вот видишь, — Чонгук мягко погладил его по волосам. — Ты уже похоронил нас, даже не спросив меня. Ты сам себя мучаешь, Тэ. Ты строишь тюрьму из своих догадок и запираешь себя там, а потом удивляешься, почему тебе не хватает воздуха. В следующий раз, когда тебе покажется, что я «разлюбил» или «устал» — просто спроси. Пожалуйста. Не додумывай за меня.

— Я боюсь услышать ответ, — честно ответил Тэхен.

— А ты услышь, — Чонгук улыбнулся, и эта улыбка была самой искренней вещью, которую Тэхен видел за весь день. — Ты услышишь, что я здесь. Что я никуда не собираюсь. Что я люблю тебя даже тогда, когда ты сам себя не любишь.

Тэхен наконец-то позволил себе расслабиться. Он прижался к Чонгуку всем телом, чувствуя, как его сердцебиение постепенно синхронизируется с ритмом сердца Чонгука. Это было странное, почти пугающее чувство — позволить кому-то увидеть себя в таком состоянии, без прикрас и защитных масок.

— Ты правда не устал? — снова спросил Тэхен, уже тише, уткнувшись носом в изгиб его шеи. — Даже сейчас, когда я такой… липкий, тревожный, когда я высасываю из тебя все силы своими страхами?

Чонгук крепче обнял его, потираясь щекой о его висок.

— Тэ, послушай меня. Силы уходят не на тебя. Силы уходят на то, чтобы пробиться сквозь твою броню. Когда ты открываешься — даже на секунду, даже на миллиметр — я чувствую прилив энергии, а не опустошение. Ты не «высасываешь» меня, ты просто требуешь много внимания, потому что сам себе его не даешь. Ты пытаешься быть для меня идеальным, но я не просил идеала. Я просил тебя.

Тэхен почувствовал, как внутри него что-то окончательно надломилось, но это был не болезненный слом, а освобождение. Он поднял голову, глядя на Чонгука снизу вверх. В полумраке комнаты лицо Чонгука казалось почти святым в своей терпеливости.

— Я так долго боялся, что если покажу тебе свою «изнанку», ты увидишь там только хаос, — прошептал Тэхен. — Я думал, что любовь — это когда ты всегда на высоте, всегда уверенный, всегда «в порядке». А я… я постоянно в панике. Я постоянно проверяю, не изменился ли тон твоего голоса, не слишком ли долго ты отвечаешь на сообщения. Это же ненормально, Чонгук. Это изматывает любого.

Чонгук мягко взял его за руки, переплетая свои пальцы с его, холодными и все еще слегка дрожащими.

— Это не «ненормально», это твоя реакция на мир, который когда-то заставил тебя поверить, что ты должен быть удобным, чтобы тебя любили. Но я не тот мир, Тэхен. Я — это я. И если тебе нужно переспросить меня десять раз, люблю ли я тебя, я отвечу одиннадцать. Если тебе нужно, чтобы я просто сидел рядом, пока ты дышишь, я буду сидеть. Но перестань считать свою тревогу «дефектом», который нужно исправить. Это часть тебя, и я учусь любить её так же сильно, как и твою улыбку.

Тэхен почувствовал, как к горлу снова подкатил ком, но на этот раз — от благодарности. Он впервые за долгое время не отвел взгляд. Он смотрел прямо в глаза Чонгуку, пытаясь найти там хоть тень лжи или усталости, но находил лишь бездонное, спокойное море.

— Ты правда будешь ждать? — спросил он, чувствуя, как последние остатки напряжения покидают его тело. — Даже если я снова закроюсь завтра? Даже если я снова буду молчать, потому что мне будет страшно?

Чонгук улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Тэхена всегда теплело в груди. Он наклонился и коротко, почти невесомо поцеловал его в кончик носа.

— Я буду ждать. И я буду стучаться. А если ты не откроешь — я просто сяду под дверью и буду читать тебе вслух, пока ты не поймешь, что я никуда не ушел. Ты не можешь «убежать» от моей любви, Тэ. Я слишком упрямый для этого.

Тэхен тихо рассмеялся — впервые за весь этот тяжелый, серый день. Звук получился хриплым, но настоящим. Он прижался лбом к плечу Чонгука и закрыл глаза, позволяя себе просто быть. Впервые за долгое время он не чувствовал, что должен что-то доказывать или кем-то казаться. Он был просто Тэхеном, которого догнали, обняли и, самое главное, не собирались отпускать.

— Спасибо, — прошептал он в тишину комнаты. — Спасибо, что не сдаешься.

— До последнего вздоха, — ответил Чонгук, и в этом слове было больше обещаний, чем во всех клятвах мира.