«Трещины в щитах» ХЭ

Джереми резко вырвало из небытия. Он судорожно втянул воздух через рот, вздрагивая всем телом, и мгновенно сел прямо на неудобном больничном стуле. Сердце в груди колотилось как безумное, в ушах стоял оглушительный шум океанского прибоя, а на губах, казалось, всё еще оставался горький, соленый вкус заката и остывающей кожи.

Холодный пот мгновенно остудил шею и виски. Джереми дикими, полными паники глазами огляделся вокруг.

Никакого пляжа не было. Не было серых сумерек, не было цепочки с номером «29» и одинокого возвращения на корт. Вокруг раскинулась стандартная, залитая белым светом палата интенсивной терапии. Пищали датчики, мерно качала кислород капельница.

А на койке перед ним лежала тонкая, бледная рука с зажатым на безымянном пальце серебряным кольцом.

Жан был здесь. Он был жив. Его грудь тяжело, с хрипом, но поднималась и опускалась под плотной простыней.

— Это был... сон? — прошептал Джереми. Голос сорвался на хрип. — Господи, это просто кошмар...

Он подался вперед, судорожно хватая Жана за холодную, ослабевшую ладонь, и прижал ее к своей щеке, гладя длинные пальцы француза. Джереми зажмурился до вспышек перед глазами, шепча беспорядочные молитвы всем богам, в которых никогда толком не верил, лишь бы этот тяжелый, ровный пульс под его пальцами не прерывался. Наклонившись ближе, он бережно прикоснулся губами к горячему, влажному от лихорадки лбу Жана.

— Живи, пожалуйста. Просто живи, mon soleil... — выдохнул Нокс в его темные, растрепанные кудри.

Дверь палаты тихо скрипнула, и в помещение вошла медсестра с планшетом. Заметив, в каком состоянии находится капитан «Троянцев», она сочувственно качнула головой.

— Мистер Нокс, вам нужно выйти на несколько минут. Доктору необходимо провести утренний осмотр и сменить капельницу.

Джереми с трудом разжал пальцы, нехотя выпустив руку Жана.

— Он... он не приходил в себя?

— Пока нет. Но показатели стабильны. Идемте, выпейте кофе.

В коридоре Джереми едва успел сделать пару шагов, как его перехватил лечащий врач — тот самый невролог с усталыми глазами. Доктор выглядел так, словно не спал трое суток, но в его взгляде больше не было того смертельного приговора, который приснился Джереми в его кошмаре.

— Мистер Нокс, хорошо, что вы не ушли, — врач жестом пригласил его в кабинет. — Мы изучили дополнительные снимки, которые сделали сразу после приступа Жана. Ситуация невероятно тяжелая, поражение глубокое... Но я обязан сказать вам правду. Есть один вариант.

Джереми замер, боясь даже дышать.

— Какой? — дрожащими губами произнес Джереми.

— Высокотехнологичная микрососудистая декомпрессия. В Калифорнии её проводят только в двух центрах. Но я должен быть с вами предельно честен, — врач поднял взгляд. — Шанс на успех — мизерный. Меньше пяти процентов. Большинство хирургов даже не возьмутся за такой случай. Если операция провалится — он умрет на столе. Если мы ничего не сделаем... он угаснет за пару месяцев.

— Мы сделаем эту операцию, — без колебаний выдохнул Джереми. — Я найду лучших хирургов. Я всё оплачу.

— Решать не вам, мистер Нокс. Решать Жану, когда он очнется. А учитывая его психологический профиль и то, как долго он скрывал болезнь... убедить его рисковать будет нелегко.

***

Жан не просыпался еще две недели.

Для Джереми эти четырнадцать дней превратились в испытание на прочность. Он жил между тренировками и больничной палатой. Нокс приносил с собой конспекты, читал Жану вслух французские романы, включал его любимую музыку и просто держал за руку, не позволяя ему уйти в ту самую тьму, из которой сам едва вырвался в своем ночном кошмаре.

***

На пятнадцатый день пальцы Жана в ладони Джереми слабо дрогнули.

Моро медленно, с огромным трудом разомкнул будто тяжелые веки. Фокус его глаз долго блуждал по белому потолку, пока не наткнулся на растрепанную золотистую шевелюру Джереми, спавшего, уткнувшись носом в край койки.

— Джереми... — сиплый, едва слышный звук вырвался из сухих губ.

Нокс подскочил так, словно его ударило током.

— Жан! Боже, Жан... Ты здесь. Ты со мной.

Француз смотрел на него с бесконечной усталостью. В его взгляде не было радости от пробуждения — только глухая, привычная покорность судьбе. Когда врач позже объяснил ему суть предложенной операции и её мизерные шансы, Жан просто отвернулся к стене.

— Нет, — глухо бросил Моро, когда они остались вдвоем. — Я не буду этого делать.

— Жан, пожалуйста! Это же шанс! — Джереми опустился перед койкой на колени, судорожно сжимая его руки. — Они могут починить эти сосуды. Ты сможешь жить!

— Пять процентов, Джереми, — слабо, но твердо ответил Жан, смотря на него запавшими глазами. — Девяносто пять процентов, что я умру прямо там, под ножом. А если нет — считай останусь овощем. Я не смогу играть в экси. Я не хочу. Я устал бороться. Я хочу просто... дожить то, что осталось. Без труб и скальпелей. Не трать на меня ресурсы. Я всё равно обуза.

— Не смей так говорить! — в голосе Джереми впервые прорезалась настоящая, отчаянная ярость, смешанная со слезами. — Ты не обуза! Ты моя жизнь, чёрт тебя дери! А на экси — плевать, пусть ты не будешь играть, но ты будешь жив! Ты будешь со мной! Ты... единственное, что у меня есть...

***

Следующие три дня превратились в непрерывное сражение. Джереми умолял его каждый день, каждую минуту. Он не отходил от койки, он плакал, не стыдясь своих слез, он приводил аргументы, он рассказывал про море, про их команду, про из дом, про будущее. Нокс просил, требовал, сгибался от боли и снова упрямо смотрел Жану в глаза, отказываясь сдаваться.

На исход третьих суток, когда обессиленный Джереми тихо уткнулся лбом в колени Жана, плечи калифорнийца дрожали от бесшумных рыданий.

— Пожалуйста, Жан... Подари мне эти пять процентов. Если ты умрешь на этой койке, ничего не попробовав... я никогда себе этого не прощу. Позволь мне побороться за тебя.

Жан долго смотрел на золотистый затылок Нокса. Внутри его загрубелого, выжженного прошлым сердца что-то окончательно треснуло. Он медленно подмял слабую руку и положил ладонь на волосы Джереми, слабо запустив в них пальцы.

— Ты невыносим, Нокс... — с трудом прошептал Жан, а в его глазах блеснули слезы. — Хорошо. Я согласен. Я сделаю эту чертову операцию.

***

Операция длилась одиннадцать долгих, мучительных часов.

Джереми просидел в приемной все это время, не прикасаясь к еде и воде. Когда ведущий хирург наконец вышел в коридор, снимая маску, его лицо было уставшим, но на губах играла сдержанная улыбка.

— Микрошунт встал идеально, мистер Нокс. Нам удалось восстановить кровоток в пораженных отделах. Он будет жить.

***

Реабилитация была адски тяжелой и затянулась почти на три месяца. Жан заново учился ходить, заново разрабатывал онемевшие пальцы правой руки, справлялся с дикими фантомными болями и учился говорить без задержки. Были дни, когда он отчаивался, когда мышечные спазмы доводили его до зубовного скрипа, но Джереми всегда был рядом. Он держал его за талию на беговой дорожке, делал ему массаж, кормил, когда руки отказывали, и заставлял делать еще один шаг, еще один вдох.

И шаг за шагом тьма отступала.

***

Прошел месяц после выписки из реабилитационного центра.

Солнце опускалось в тихий океан, окрашивая калифорнийское небо в тёплые золотые и нежно-розовые тона. Легкий бриз доносил запах соли и свежескошенной травы.

Жан стоял на просторной деревянной террасе небольшого двухэтажного дома, расположенного прямо на холме у побережья океана. На нем была свободная белая рубашка, а на безымянном пальце правой руки тускло блестело то самое серебряное кольцо. Он опирался на перила, и хотя его движения всё еще сохраняли легкую, едва заметную осторожность, в его позе больше не было ни капли прежнего напряжения.

Из дома выскочил Джереми. В руках он держал поднос на котором были две чашки с кофе, а в другой руке две коробки с пиццей.

— Врач сказал, тебе уже можно немного кофеиносодержащего, так что я выпросил каппучино без сахара! — счастливо заторторил Нокс, ставя поднос на деревянный стол и тут же подходя к Жану со спины.

Джереми мягко обнял его за талию, прижимаясь грудью к его спине и утыкаясь подбородком в крепкое плечо француза.

Жан не вздрогнул. Он не съёжился. Он лишь расслабленно откинулся назад, наваливаясь на Джереми всем своим весом, и накрыл его теплые ладони своими пальцами.

— Как тебе наш дом, Жан? — тихо спросил Джереми, целуя его в шею, прямо над воротником.

Жан посмотрел на закат — тот самый закат над океаном, который когда-то приснился Джереми как кошмарное прощание. Но сейчас солнце не уходило навсегда. Оно просто завершало день, чтобы завтра снова подняться над горизонтом.

— Это прекрасный дом, Джереми, — искренне, с глубоким облегчением ответил Жан. Он повернул голову и мягко коснулся губами губ Нокса. — Это наш дом, где начинается наше будущее.