«Трещины в щитах»

Глава 9

Ночь после рождественского вечера накрыла Лос-Анджелес оглушительной тишиной. Общежитие пустовало — большинство студентов разъехались на каникулы, и длинные гулкие коридоры казались отдельным, изолированным от внешнего мира пространством.

В комнате Джереми горел лишь один источника света — тусклый, янтарный ночник, отбрасывающий мягкие тени на светлые стены. Жан стоял у окна, глядя на раскинувшийся внизу город, превратившийся в россыпь золотых точек. На безымянном пальце левой руки приятно ощущалась тяжесть серебряного кольца.

Джереми подошел со спины бесшумно. Его руки осторожно обвили талию Жана, а подбородок уткнулся в плечо француза.

— О чем ты думаешь? — тихо прошептал Нокс, целуя его где-то за ухом.

Жан опустил ладонь поверх пальцев Джереми, сплетая их. Он знал, что этот момент наступит. Он хотел этого — всей своей душой, каждым угасающим нервом. Если его времени действительно осталось так мало, он хотел отдать Джереми всего себя, без остатка.

— О тебе, — просто ответил Жан. Он развернулся в кольце чужих рук, встречаясь взглядом с теплым, омутом карих глаз Нокса.

Джереми разглядел в его лице нечто такое, от чего у него перехватило дыхание. Это не была привычная сдержанность или настороженность Моро — это была чистая, обнаженная откровенность. Нокс медленно поднял руку, касаясь щеки Жана, поглаживая подушечкой большого пальца скулу, и накрыл его губы своими.

Поцелуй начался медленно, трепетно, но быстро перерос в нечто глубинное и жадное. Жан ответил с такой яростной нежностью, словно пытался выпить Джереми, запомнить вкус его дыхания навсегда. Они переместились к широкой кровати, не разрывая контакта.

Когда Джереми бережно опустил его на прохладные простыни и стал снимать с него одежду, Жан на секунду замер, но не от страха. В движениях Нокса не было ни капли давления. Каждое прикосновение к телу Моро — к шрамам, к татуированной цифре «|||» на скуле, к бледной коже — сопровождалось тихим поцелуем и нежным шепотом. Джереми боготворил его тело, залечивая давние невиданные раны своей лаской.

— Я люблю тебя, Жан, — прошептал Джереми, когда их тела наконец соединились в одно целое.

Жан зажмурился, впиваясь пальцами в крепкие плечи Нокса. Волны невероятного, оглушительного тепла захлестнули его. Это была самая чистая, самая прекрасная близость в его жизни. Каждый толчок, каждое движение Джереми были наполнены такой заботой и страстью, что у Жана перехватывало дыхание, а из глаз готовы были брызнуть слезы счастья.

Но прямо в тот момент, когда наслаждение достигло своего пика и волна удовольствия накрыла их обоих, внутренний мир Жана дал трещину.

Это произошло внезапно. Острый, раскаленный спазм прошил затылок, словно туда вонзили ледяную иглу. Правая рука Жана, лежавшая на спине Джереми, мгновенно потеряла чувствительность. Пальцы одеревенели, сводимые глухой, судорожной болью, а перед глазами на долю секунды всё вспыхнуло ослепительно-белым светом, за которым последовала липкая пелена темноты. В ушах тонко и зловеще зазвенело.

«Нет. Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас, — в панике подумал Жан.»

Разрушение сосудов настигло его в самый интимный момент. У него перехватило дыхание, к горлу подступила тошнота, а правая сторона тела перестала подчиняться.

Но Жан Моро прошел ад «Гнезда». Он умел выносить любую боль, не издавая ни звука.

Он сжал зубы так, что эмаль едва не затрещала. Сохраняя нечеловеческое обладание над собой, он заставил левую — пока еще послушную — руку притянуть Джереми к себе за шею, уткнув его лицо в свой изгиб плеча, чтобы Нокс не смог увидеть его перекошенное бледное лицо и расширившиеся от боли зрачки. Жан выгнул спину, имитируя финальную судорогу оргазма, и выдохнул глухой, рваный стон прямо в волосы Джереми.

Нокс, оглушенный собственным наслаждением и любовью, ничего не заметил. Он тяжело дышал, уткнувшись в шею Жана, чувствуя, как бешено колотится сердце француза.

— Ты невероятный... — прошептал Джереми, целуя его в ключицу и медленно оседая рядом на подушки.

Жан лежала неподвижно, уткнувшись взглядом в потолок. Правая рука так и осталась лежать на простыне. Судорога медленно отступала, оставляя после себя полную опустошенность и тупую, пульсирующую боль в затылке. Джереми натянул на них обоих теплое одеяло, прижался сзади, укрывая Жана своим телом, и обнял его за талию.

— Спи, mon soleil, ( моё солнце )— тихо пробормотал Джереми, уже засыпая, опьяненный усталостью и счастьем. — Завтра будет отличный день...

Через несколько минут мерное, ровное дыхание Джереми возвестило о том, что он погрузился в глубокий сон.

А Жан остался лежать в темноте.

Он тихо повернул голову, насколько позволяла затекшая шея, и посмотрел на спящего Нокса. В тусклом свете ночника лицо Джереми казалось абсолютно спокойным, по-детски безмятежным. На нем не было ни тени тревоги.

Жан уставился в потолок, после чего медленно поднес левую руку над головой и ещё раз рассмотрел серебряное кольцо на пальце. Чувствительность к правой руке понемногу возвращалась — сначала легкое покалывание в подушечках пальцев, затем способность слегка согнуть фаланги. Но этот приступ был самым сильным из всех. Симптомы прогрессировали быстрее, чем обещал доктор.

«Восемь месяцев... — подумал Жан, и уголок его губ дернулся в горькой, бесшумной усмешке. — Кажется, врач ошибался. У меня нет и полугода».

Жан как можно тише, чтобы не разбудить Джереми потянулся к банке витаминов в которой на самом деле лежали его таблетки. Он вытряхнул себе на ладонь сначала одну, а потом и вторую подумав, что одной не хватит. После чего закинул их в рот и проглотил даже не запивая. Мысли в его голове кружились, словно осенние листья падающие с деревьев. Он смотрел на Джереми и чувствовал, как внутри него переплетаются два противоположных чувства: всепоглощающая, безграничная любовь и леденящий душу ужас. Вдруг сердце больно кольнула и Жан сам того не заметил, как по его щеке потекла слеза, а после ещё и ещё, Жан заревел, это были слёзы счастья и боли от понимания, что ему осталось не долго. Он настолько давно не плакал, что забыл какао это. Он тоже человек и у него тоже есть права на чувства, но всё это время Жан думал, что это слабость и пытался не выражать эмоции. И даже несмотря на то, что он ревел он не издал ни одного звука. Сегодня он был счастлив так, как никогда в жизни. Но цена этого счастья стояла прямо у порога. Если бы он подал вид, если бы показал боль — прекрасная ночь превратилась бы в панику, вызов скорой помощи, слезы и ужасающую правду, которая разрушила бы Джереми прямо сейчас. Жан был рад, что смог сдержаться. Он защитил этот момент.

Но что будет дальше? На сколько еще приступов хватит его силы воли?

Жан осторожно, чтобы не разбудить Нокса, повернулся к нему лицом. Он протянул левую руку и кончиками пальцев едва ощутимо коснулся золотистых волос Джереми, запоминая их шелковистость.

«Я не дам тебе увидеть, как я угасаю, — мысленно пообещал Жан, глядя на любимое лицо. — Ты будешь помнить меня сильным. Ты будешь помнить эту ночь. Я доиграю этот сезон, Джереми. Я подарю тебе все победы, о которых ты мечтал. И я уйду до того, как мое тело превратится в обузу».

Слеза — одинокая, горячая — снова скатилась по его щеке и впиталась в уже мокрую подушку. Жан не вытирал ее. Он просто прижался лбом к груди спящего Джереми, слушая ровный, размеренный стук его сердца. Это сердце билось ради них обоих. И пока оно бьется так тепло и уверенно, Жан Моро будет бороться за каждый отведенный ему день — молча, без жалоб и до самого конца.