«Трещина в зеркале»

Ночь опустилась на Монако тяжёлым бархатным покрывалом, пропитанным запахом морской соли и дорогого парфюма. В квартире на верхнем этаже, откуда открывался вид на мерцающую гавань, было тихо — до неприличия тихо. Такая тишина бывает только перед бурей, когда воздух становится густым и липким, когда кажется, что сами стены задерживают дыхание в ожидании.

Алекс стоял у панорамного окна, прижавшись лбом к прохладному стеклу. Отражение — высокий силуэт с широкими плечами, каштановые волосы чуть влажные после душа, спадают на лоб мягкими прядями. Карие глаза, обычно тёплые, как осенняя листва, сейчас были тёмными и неподвижными. Он смотрел на яхты, на огни, на всё это великолепие, которое обычно успокаивало его, но сегодня — не работало. Внутри всё кипело, медленно, как лава, но неотвратимо.

Двадцать пять лет. Половина тайца, половина британца. Он всегда гордился своим умением держать себя в руках — это качество впиталось с молоком матери, с буддийскими наставлениями отца, с холодной британской сдержанностью, которая была ему привита в школе-интернате. Алекс Албон никогда не повышал голос. Ни на трассе, ни в жизни. Он был тем человеком, который в момент хаоса становится островом спокойствия, тем, к кому приходят за советом, тем, кто улыбается мягко и говорит: «Всё будет хорошо».

Но потом появился Юки.

Юки, который сейчас находился где-то за его спиной — Алекс слышал, как тот мечется по комнате, как скрипят половицы под его быстрыми, резкими шагами. Юки, который был на восемь сантиметров ниже, но чья энергия заполняла любое пространство до краёв, как вода, прорывающая плотину. Юки с волосами цвета чернил и глазами — почти чёрными, как бездонные колодцы, в которых можно утонуть, если смотреть слишком долго.

Двадцать три года. Японец. Вспыльчивый, как порох, острый, как лезвие катаны, с словарным запасом мата, который мог бы соперничать с портовыми грузчиками трёх континентов.

И Алекс любил его. Боже, как он его любил.

Именно поэтому это было так больно.

— Ты вообще меня слушаешь? — голос Юки разрезал тишину, как нож — шёлк. — Или ты там, блять, медитируешь, как твой отец?

Алекс медленно закрыл глаза. Вдох. Выдох. Ещё вдох.

— Я слушаю, — ответил он ровно, не оборачиваясь. — Я всегда слушаю.

— Тогда какого хрена ты молчишь?! — Юки подлетел к нему, и Алекс почувствовал тепло его тела за своей спиной, услышал, как часто и зло тот дышит. — Я тебе говорю, что меня опять подрезали на квалификации, а ты стоишь тут, как гребаная статуя, и смотришь на ёбаные лодки!

— Это яхты, — тихо поправил Алекс.

— Да мне насрать! — Юки развернул его за плечо, заставляя посмотреть себе в глаза. — Мне насрать, яхты это или лодки! Мне не насрать на то, что мой парень ведёт себя так, будто ему вообще похуй на то, что я чувствую!

Алекс смотрел на него — на это красивое, искажённое гневом лицо, на эти глаза, которые метали молнии, на эти губы, которые сейчас были сжаты в тонкую линию. И внутри Алекса что-то начало трескаться. Медленно. Как лёд на реке весной.

— Мне не похуй, — сказал он, и голос его был всё ещё ровным, но в нём появилась нотка — предупреждающая, как далёкий раскат грома. — Просто я не понимаю, чего ты хочешь от меня прямо сейчас.

— Я хочу, чтобы ты, блять, реагировал! — закричал Юки, и его голос сорвался на визг. — Я хочу, чтобы ты злился! Я хочу, чтобы ты кричал! Я хочу, чтобы ты хоть раз в жизни показал, что тебе не насрать!

— Я не кричу, — сказал Алекс, и это была правда. Он никогда не кричал. Никогда.

— Вот именно! — Юки оттолкнул его, и Алекс почувствовал, как его спина снова ударилась о стекло. — Ты, блять, как робот! Ты всегда такой спокойный, такой идеальный, такой ёбаный будда! Знаешь, что это бесит?!

Алекс молчал. Он смотрел на Юки, и в его груди что-то росло — что-то горячее, что-то тёмное, что-то, что он так долго пытался похоронить под слоями самоконтроля.

— Скажи что-нибудь! — Юки схватил его за футболку, дёрнул. — Скажи что-нибудь, блять!

— Отпусти, — сказал Алекс, и его голос стал ниже, глубже.

— Нет!

— Юки.

— Нет! — Юки дёрнул сильнее, и ткань затрещала. — Ты будешь стоять и молчать, да?! Ты будешь, блять, изображать из себя святого, пока я тут с ума схожу?!

И тогда что-то в Алексе сломалось.

Это было похоже на плотину, которая держалась годами, десятилетиями, которая выдерживала давление, но в один момент — когда вода поднялась слишком высоко, когда трещины стали слишком глубокими — просто рухнула. И вода хлынула наружу, сметая всё на своём пути.

— ЗАТКНИСЬ!

Голос Алекса прогремел так, что задрожали стёкла. Это был не просто крик — это был рёв, это был гром, это была лавина. Юки отшатнулся, его глаза расширились, и на мгновение — всего на мгновение — он выглядел испуганным.

В ушах зазвенело. Буквально. Юки потряс головой, пытаясь избавиться от этого звона, но он не уходил. Алекс кричал так громко, что закладывало уши.

— ТЫ ХОЧЕШЬ, ЧТОБЫ Я РЕАГИРОВАЛ?! — Алекс шагнул вперёд, и Юки отступил. — ТЫ ХОЧЕШЬ ЭТОГО?!

— Алекс...

— НЕТ! — Алекс схватил его за плечи, и его пальцы впились в кожу Юки с силой, которая граничила с жестокостью. — ТЫ ХОТЕЛ ЭТОГО! ТЫ ВСЕГДА ХОЧЕШЬ ЭТОГО! ТЫ ВЫВОДИШЬ МЕНЯ, ТЫ ДЕЛАЕШЬ ВСЁ, ЧТОБЫ Я ВЗОРВАЛСЯ, И ТОГДА ТЫ ДОВОЛЕН!

Юки смотрел на него, и страх в его глазах медленно сменялся чем-то другим. Чем-то тёмным. Чем-то голодным.

— Да, — прошептал он, и его губы изогнулись в улыбке. — Да, я хочу этого.

— ТЫ...

Алекс не нашёл слов. Он просто смотрел на этого невозможного, бесящего, идеального парня, который стоял перед ним, тяжело дыша, с растрёпанными волосами и блестящими глазами, и он понял, что не может больше сдерживаться.

Он поцеловал его.

Это не был нежный поцелуй. Это не было примирение. Это было столкновение — грубое, яростное, отчаянное. Алекс впился в губы Юки так, будто хотел стереть их, уничтожить, поглотить. Юки ответил с той же яростью, кусая, царапая, притягивая его ближе.

Вкус крови — металлический, солёный — смешался со вкусом пота и слёз. Чьих слёз — Алекс не знал. Может быть, своих. Может быть, Юки. Может быть, обоих.

— Ненавижу тебя, — выдохнул Юки между поцелуями, и его руки уже были под футболкой Алекса, царапая его спину. — Ненавижу, ненавижу, ненавижу...

— Взаимно, — прорычал Алекс, и его голос был хриплым, чужим, но в то же время — его собственным, настоящим.

Он подхватил Юки под бёдра, и тот обвил его ногами, прижимаясь всем телом. Их губы снова столкнулись — зубы клацнули, губы распухли, но никто не хотел останавливаться. Это было безумие. Это было необходимость. Это было что-то, что они не могли выразить словами.

Алекс нёс его через комнату, и предметы вокруг — книги, чашки, какая-то безделушка — падали, разбивались, но это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме этого — кроме тепла тела Юки, кроме его дыхания, кроме его рук, которые сейчас стягивали с Алекса футболку.

Кровать приняла их жёстко, пружины скрипнули, но это было где-то далеко. Алекс нависал над Юки, и его карие глаза — обычно такие спокойные — сейчас горели, как угли. Юки смотрел на него снизу вверх, и его грудь тяжело вздымалась, а по щекам текли слёзы — злые, горячие, бессильные.

— Я ненавижу, когда ты молчишь, — прошептал Юки, и его голос дрожал. — Я ненавижу, когда ты уходишь в себя. Я ненавижу, когда ты делаешь вид, что всё нормально, когда всё — не нормально!

Алекс ничего не сказал. Он просто опустился ниже, и его губы коснулись шеи Юки — нежно, почти благоговейно, контрастируя с той яростью, которая бушевала в нём секунду назад. Юки выгнулся, запрокинул голову, и его пальцы впились в плечи Алекса.

— Не уходи, — прошептал Юки, и это было уже не требование, а мольба. — Не уходи от меня. Никогда.

— Никогда, — ответил Алекс, и его голос был хриплым.

Он целовал его шею, ключицы, грудь — медленно, мучительно медленно, как будто хотел запомнить каждую линию, каждый изгиб. Юки извивался под ним, его дыхание стало прерывистым, и маты — те самые маты, которые он обычно швырял с такой лёгкостью — сейчас превратились в стоны и всхлипы.

— Быстрее, — выдохнул он, и его ногти оставили красные полосы на спине Алекса. — Пожалуйста, быстрее...

— Нет, — сказал Алекс, и в его голосе была та твёрдость, которая появлялась только здесь, только с Юки. — Ты хотел, чтобы я реагировал. Вот моя реакция.

Он опустился ещё ниже, и когда его губы коснулись внутренней стороны бедра Юки — там, где кожа была самой нежной — Юки вскрикнул, и этот крик был не от боли, а от чего-то другого. От чего-то, что разрывало его изнутри.

— Алекс...

— Тихо.

И Алекс перестал говорить. Он перестал думать. Он просто чувствовал — вкус кожи Юки, его запах, его тепло. Он делал это медленно, мучительно медленно, заставляя Юки дрожать, умолять, проклинать его на двух языках.

— Пожалуйста... — Юки уже не пытался казаться сильным. Его голос сорвался, и он смотрел на Алекса так, как будто тот был его спасением и его проклятием одновременно. — Пожалуйста, Алекс, я не могу больше...

И тогда Алекс поднялся. Он смотрел на Юки — на этого красивого, сломленного, плачущего парня, который принадлежал ему, который был его — и он чувствовал, как что-то в его груди сжимается. Что-то нежное. Что-то болезненное.

— Я люблю тебя, — сказал он, и это было правдой. Это всегда было правдой.

— Я знаю, — прошептал Юки, и его улыбка была дрожащей, но настоящей. — Я знаю, идиот.

Алекс вошёл в него медленно, и Юки выгнулся, закусил губу, и по его щекам потекли новые слёзы. Но он не отводил взгляда — он смотрел прямо на Алекса, и в его глазах было всё: боль, любовь, ярость, отчаяние, надежда.

— Ещё, — выдохнул он. — Ещё...

И Алекс двигался. Ритм был сначала медленным, почти нежным, но потом — быстрее, жёстче, глубже. Юки стонал, и эти стоны были как музыка — грязная, грешная, но прекрасная. Его пальцы впивались в спину Алекса, его ноги обхватывали его бёдра, и он прижимался к нему так, будто хотел раствориться.

— Не останавливайся, — умолял он. — Не останавливайся, чёрт возьми...

Алекс не останавливался. Он не мог. Он был потерян в этом — в жаре, в поту, в запахе секса и слёз. В Юки.

Когда Юки кончил — с криком, который, наверное, услышали соседи — Алекс почувствовал, как что-то внутри него тоже ломается. Он кончил почти сразу после, и это было так интенсивно, что у него потемнело в глазах.

Они рухнули на кровать — мокрые, дрожащие, вымотанные. Алекс лежал на спине, глядя в потолок, и его грудь тяжело вздымалась. Юки свернулся рядом, положив голову ему на грудь, и его дыхание постепенно выравнивалось.

Молчание. Но теперь это было другое молчание — не предгрозовое, а послегрозовое. Умиротворённое. Наполненное.

— Ты кричал, — сказал Юки через некоторое время, и его голос был хриплым, но в нём слышалась улыбка. — По-настоящему кричал.

— Ты хотел этого, — ответил Алекс, и его пальцы запутались в чёрных волосах Юки.

— Хотел, — согласился Юки, и он приподнялся на локте, чтобы посмотреть Алексу в глаза. — Ты знаешь, что у меня до сих пор уши заложены?

Алекс усмехнулся — тихо, устало.

— Прости.

— Не извиняйся, — Юки наклонился и поцеловал его — мягко, нежно, совсем не так, как раньше. — Это было... это было то, что нужно.

— Мы не можем так больше, — сказал Алекс, и его голос был серьёзным. — Это... это нездорово.

— Знаю, — Юки вздохнул и снова опустил голову ему на грудь. — Но мы ведь справимся, да?

Алекс молчал. Он смотрел на тёмные волосы Юки, на его расслабленные плечи, на то, как он прижимается к нему, как будто Алекс — его единственное убежище в этом мире.

— Справимся, — сказал он наконец, и это было обещание. — Вместе.

Юки ничего не ответил — он уже почти спал, его дыхание стало медленным и глубоким. Алекс лежал, не двигаясь, слушая этот ритм, и чувствуя, как гнев медленно уходит, уступая место чему-то другому — чему-то тёплому, чему-то, что было похоже на покой.

За окном Монако продолжал мерцать огнями, ночь была тихой и тёплой, и где-то вдалеке играла музыка. Алекс закрыл глаза и позволил себе расслабиться — впервые за этот долгий, тяжёлый вечер.

Он знал, что завтра они снова будут ссориться. Возможно, даже кричать. Возможно, снова доведут друг друга до белого каления.

Но он также знал, что за каждой ссорой будет примирение. За каждым криком — поцелуй. За каждой болью — любовь.

И этого было достаточно. Пока этого было достаточно.

Алекс прижал Юки к себе, чувствуя, как его собственное дыхание замедляется, как напряжение уходит из мышц, как мир становится мягче, добрее.

Он знал, что Юки был его слабостью. И его силой. Его наказанием. И его спасением.

И он не променял бы это ни на что. 

Где-то в глубине квартиры, на полу, валялись осколки разбитой чашки. Утром они уберут их. Вместе. Как убирали всё остальное — осколки своих ссор, трещины в своих сердцах, боль, которую причиняли друг другу.

Потому что это было их — это безумие, этот огонь, эта любовь, которая жгла и лечила одновременно.

Потому что это были они.

Алекс и Юки.

Пламя и лёд.

Хаос и спокойствие.

Два человека, которые не должны были быть вместе, но которые не могли существовать друг без друга.