Травяная невеста

Есть среди степняков легенда одна. Легенда старая, пылью припорошённая, мхом поросшая. Говориться в ней о дивных детях степи, о невестах, что никому не обещаны, о девах, что и не девы вовсе, о тех, что танцуют при свете аль тьме, что не жаждут ни злата, ни крови, о травяных невестах — легенда.

При свете костров ритуальных, при музыке, что только им слышна, танцуют невесты свой дикий танец. Танцуют, пока платья на них совсем не рассыпаются, пока не разверзнется земля травами новыми, урожаем богатым. И в танце своём нет для них ни времени, ни голода, ни усталости. Есть лишь они, вольный ветер степной, травы пряные под ногами да солнце яркое, звёзды далёкие. Было то, да позабыто ныне. Ушли невесты, во тьму минувших лет канули. Что тому причиной послужило? Шайтан его ведает. Быть может, теперь ту истину только старцы и ведают. Слухами степь полнится. Разное говорят. Кто говорит, что есть ещё невесты, да людям больше не показываются, кто говорит, что всех их изничтожили, как на Руси идолов языческих жгли, так и у степняков на старую святыню посягнули. Только вот что из того правда — неведомо. Может, вместе всё, может, ничто, а не танцуют больше невесты травяные в степях. Однако ж неисповедимы судьбы тропы. Кто ж ведает, как нити её на полотно жизни лягут.

Уж до чего всё странно это: неведомо, но так близко. Одежды лёгкие да короткие, под тяжёлым одеянием свадебным сокрытые, волосы волнами черными по плечам струятся, да каменья, жемчуг в них звенят, роса вечерняя холодит босые ноги, и лишь отблески костра, бескрайняя степь, конь и они вдвоём. Алтан прикрывает глаза. По наитию шаг к огню ближе делает. От ног по телу поднимается тёплая волна. Дагбаев открывает глаза и улыбается неведомо чему, сквозь полупрозрачную алую фату. А прозрачна она от того, что из тончайшего кружева соткана. Ещё недавно он сидел на супружеском ложе, смотря на захлопнувшиеся двери за царём русским, за Вадимом. Уж скинул принц степной туфли женские, что носить был вынужден, коль уж заместо сестры невестой отправлен был, думал и прочий наряд скинуть, да скрип тихий раздался. Со спины руки теплые да шершавые обвили, ладонь уста алые накрыла. Самым наглым образом выкрал царёву невесту опричник бывший, разбойник ныне – Олежа Волков. Выкрал со палат прямо, выкрал да в степь увёз сын казанский.

И вот стоит Алтан, на небо тёмное смотрит, и не милы ему одежды тяжёлые. Милее те, что вручила бабушка, когда из дому родного уезжал он. Сами руки к груди поднимаются, пуговку за пуговкой расстёгивают, сами перстни драгоценные с пальцев сымают. Сама ткань плечевая, златом расшитая, на земь падает. Как и кольца, как и серьги, как и бусы гранатовые. И лишь лёгкая рубашка, что словно из трав шита, да фата на нём остаются. На миг встречается взгляд его с олеговым, с очками его темными, как небо синими. Уж кажется, молвить волк что-то хочет, да Алтан вновь глаза закрывает, вновь шаг, и рука, словно крыло сокола, ввысь стремится. По ветру рубахи ткань вьется, скользит, и кружиться тело стройное, ноги босы сами в танец несут. Как травы в степи ветер гнёт, так в танце Алтан изгибается, пряди черные вверх взлетают, что крылья вороньи, то всё ближе к огню, то вновь в степь и во тьму. Что-то дикое, исконно степное в танце этом, что-то буйное, предками аль шайтаном навеяное. Уж рубаха трещит тихонько, уж на ней, как сквозь камни, трава пробивается, тело гибкое, кожа белая да видна. Как под ноги ковром зелёным, травы новые все стремятся ко небу звёздному. И трещит костер, и шуршит трава. Олег чуть приподнимается, всё на Дагбаева глядит, словно зачарованный, а губы сами шепчут: «үлән кәләше¹». С восхищением, с детским восторгом. Он словно наяву пред собою ожившую сказку видит, и как посмел он покуситься на этакое чудо, на легенду, ожившую, на невесту травяную. Околдованный этой ночью, этим танцем и этим юношей, Олег поднимается с земли. Тяжёлым сапогом по молодой травке ступает, сминая её. Ступать-то аккуратно старается, да всё равно. Вот вновь Алтан в спине прогибается, руками почти земли касаясь. Кружится, да и вдруг в руках волка оказывается

Вздрагивает, чувствуя, как по плечам соскальзывают обрывки рубахи. Большие, в мозолях ладони так бережно фату с лица его поднимают, а Алтан стоит, то ли трезв, то ли пьян. Сердце в груди так бешено стучится, кровь в венах огнём кипит, и всё тело – словно жила земная пульсирует. Разбойник по щеке его пальцем большим ведёт мягко. Кажется, дыхание перехватывает у обоих. Почти обнаженный, лишь в обрывках рубахи да фате, живой ой и разгорячённый, Алтан стоит пред своим кияү², а может даже сөекле³. В отличие от него Олег одет, даже слишком одет: и шея, и руки, и даже немного лицо – всё закрыто одеждою. Этот контраст открытого и сокрытого, утончённого и грубого, эта ночь, это дико и стихийно, всё это толкает Алтана сделать шаг, приоткрывая губы, а Олега склониться ниже, целуя степное чудо. Алтан пахнет дымом костров, пахнет травами, сморёнными летним солнцем, пахнет молоком и медом, пахнет чем-то родным и домашним.

Символов всего: 4983 Язык:

Русский

PRO версия:

Есть среди степняков легенда одна. Легенда старая, пылью припорошённая, мхом поросшая. Говориться в ней о дивных детях степи, о невестах, что никому не обещаны, о девах, что и не девы вовсе, о тех, что танцуют при свете аль тьме, что не жаждут ни злата, ни крови, о травяных невестах — легенда.

При свете костров ритуальных, при музыке, что только им слышна, танцуют невесты свой дикий танец. Танцуют, пока платья на них совсем не рассыпаются, пока не разверзнется земля травами новыми, урожаем богатым. И в танце своём нет для них ни времени, ни голода, ни усталости. Есть лишь они, вольный ветер степной, травы пряные под ногами да солнце яркое, звёзды далёкие. Было то, да позабыто ныне. Ушли невесты, во тьму минувших лет канули. Что тому причиной послужило? Шайтан его ведает. Быть может, теперь ту истину только старцы и ведают. Слухами степь полнится. Разное говорят. Кто говорит, что есть ещё невесты, да людям больше не показываются, кто говорит, что всех их изничтожили, как на Руси идолов языческих жгли, так и у степняков на старую святыню посягнули. Только вот что из того правда — неведомо. Может, вместе всё, может, ничто, а не танцуют больше невесты травяные в степях. Однако ж неисповедимы судьбы тропы. Кто ж ведает, как нити её на полотно жизни лягут.

Уж до чего всё странно это: неведомо, но так близко. Одежды лёгкие да короткие, под тяжёлым одеянием свадебным сокрытые, волосы волнами черными по плечам струятся, да каменья, жемчуг в них звенят, роса вечерняя холодит босые ноги, и лишь отблески костра, бескрайняя степь, конь и они вдвоём. Алтан прикрывает глаза. По наитию шаг к огню ближе делает. От ног по телу поднимается тёплая волна. Дагбаев открывает глаза и улыбается неведомо чему, сквозь полупрозрачную алую фату. А прозрачна она от того, что из тончайшего кружева соткана. Ещё недавно он сидел на супружеском ложе, смотря на захлопнувшиеся двери за царём русским, за Вадимом. Уж скинул принц степной туфли женские, что носить был вынужден, коль уж заместо сестры невестой отправлен был, думал и прочий наряд скинуть, да скрип тихий раздался. Со спины руки теплые да шершавые обвили, ладонь уста алые накрыла. Самым наглым образом выкрал царёву невесту опричник бывший, разбойник ныне – Олежа Волков. Выкрал со палат прямо, выкрал да в степь увёз сын казанский.

И вот стоит Алтан, на небо тёмное смотрит, и не милы ему одежды тяжёлые. Милее те, что вручила бабушка, когда из дому родного уезжал он. Сами руки к груди поднимаются, пуговку за пуговкой расстёгивают, сами перстни драгоценные с пальцев сымают. Сама ткань плечевая, златом расшитая, на земь падает. Как и кольца, как и серьги, как и бусы гранатовые. И лишь лёгкая рубашка, что словно из трав шита, да фата на нём остаются. На миг встречается взгляд его с олеговым, с очками его темными, как небо синими. Уж кажется, молвить волк что-то хочет, да Алтан вновь глаза закрывает, вновь шаг, и рука, словно крыло сокола, ввысь стремится. По ветру рубахи ткань вьется, скользит, и кружиться тело стройное, ноги босы сами в танец несут. Как травы в степи ветер гнёт, так в танце Алтан изгибается, пряди черные вверх взлетают, что крылья вороньи, то всё ближе к огню, то вновь в степь и во тьму. Что-то дикое, исконно степное в танце этом, что-то буйное, предками аль шайтаном навеяное. Уж рубаха трещит тихонько, уж на ней, как сквозь камни, трава пробивается, тело гибкое, кожа белая да видна. Как под ноги ковром зелёным, травы новые все стремятся ко небу звёздному. И трещит костер, и шуршит трава. Олег чуть приподнимается, всё на Дагбаева глядит, словно зачарованный, а губы сами шепчут: «үлән кәләше¹». С восхищением, с детским восторгом. Он словно наяву пред собою ожившую сказку видит, и как посмел он покуситься на этакое чудо, на легенду, ожившую, на невесту травяную. Околдованный этой ночью, этим танцем и этим юношей, Олег поднимается с земли. Тяжёлым сапогом по молодой травке ступает, сминая её. Ступать-то аккуратно старается, да всё равно. Вот вновь Алтан в спине прогибается, руками почти земли касаясь. Кружится, да и вдруг в руках волка оказывается

Вздрагивает, чувствуя, как по плечам соскальзывают обрывки рубахи. Большие, в мозолях ладони так бережно фату с лица его поднимают, а Алтан стоит, то ли трезв, то ли пьян. Сердце в груди так бешено стучится, кровь в венах огнём кипит, и всё тело – словно жила земная пульсирует. Разбойник по щеке его пальцем большим ведёт мягко. Кажется, дыхание перехватывает у обоих. Почти обнаженный, лишь в обрывках рубахи да фате, живой и разгорячённый, Алтан стоит пред своим кияү², а может даже сөекле³. В отличие от него Олег одет, даже слишком одет: и шея, и руки, и даже немного лицо – всё закрыто одеждою. Этот контраст открытого и сокрытого, утончённого и грубого, эта ночь, это дико и стихийно, всё это толкает Алтана сделать шаг, приоткрывая губы, а Олега склониться ниже, целуя степное чудо. Алтан пахнет дымом костров, пахнет травами, сморёнными летним солнцем, пахнет молоком и медом, пахнет чем-то родным и домашним.