Травма

Дождь лил стеной, превращая мир за окном в размытую акварель. В комнате Тэхена было тихо, если не считать мерного стука капель по подоконнику и тихого щелчка затвора старого фотоаппарата. Тэхен сидел на полу, перебирая чёрно-белые снимки. На каждом из них был Чонгук. Вот он смеётся, запрокинув голову, на крыше старой пятиэтажки. Вот он сосредоточенно пытается поймать равновесие на скейте. Вот он, дурачась, корчит рожу прямо в объектив.

Эти фотографии были сделаны «до». До того дня, когда мир раскололся.

Дверь в комнату тихо скрипнула. На пороге стоял Чонгук. Он был мокрым до нитки, с его тёмных волос стекали струйки воды, а футболка прилипла к плечам. Он не сказал ни слова, просто вошёл и сел на пол рядом с Тэхеном, прислонившись спиной к кровати.

Опять? — тихо спросил Тэхен, не отрывая взгляда от фотографий.

Чонгук кивнул.

—Приснилось. Та же улица. Тот же визг тормозов.

Тэхен отложил снимки и посмотрел на друга. Взгляд Чонгук был пустым, устремлённым куда-то сквозь стену. Тэхен знал этот взгляд. Он видел его в зеркале каждое утро.

—Мне тоже, — признался Тэхен. — Только я вижу не тормоза. Я вижу… его лицо. В последнюю секунду.

Они замолчали. Тишина между ними не была неловкой. Она была тяжёлой, наполненной общими воспоминаниями, которые они не решались произносить вслух.

Это случилось три месяца назад. Весёлая прогулка с их общим другом, Минхом. Они втроём шли по обочине загородной дороги, смеялись, толкали друг друга. Минхо, как самый озорной, выбежал на дорогу, чтобы поймать улетевшую кепку Чонгука. Они кричали ему, чтобы он вернулся, но он лишь обернулся с широкой улыбкой…

А потом был визг шин, глухой удар и тишина, оглушающая, абсолютная.

Чонгук первым подбежал к Минхо. Тэхен застыл на месте, его пальцы судорожно сжимали фотоаппарат, который он так и не опустил. Он видел всё. Каждую деталь. И этот образ выжегся на его сетчатке навсегда.

С тех пор их мир изменился. Прежние компании распались. Шумные вечеринки казались кощунством. Никто не понимал их. Друзья пытались их подбодрить, говорили: «Жизнь продолжается», «Минхо бы хотел, чтобы вы радовались». Но эти слова были пустыми. Как можно радоваться, когда внутри зияет дыра, а по ночам тебя преследуют кошмары?

Только они двое понимали.

----------------------------------------------------------------------------------------

—Знаешь, о чём я думаю? — нарушил молчание Чонгук, его голос был хриплым.— Я думаю о том, что это моя кепка. Это из-за неё он выбежал на дорогу. Если бы я её не бросил…

Тэхен резко повернулся к нему.

—Не смей. Не смей так думать, слышишь?

— А как мне думать, Тэхен? — в голосе Чонгука зазвенел металл. — Ты стоял и смотрел. А я… я держал его на руках. Я чувствовал, как он… уходит. И я ничего не мог сделать! Ничего!

Он ударил кулаком по полу. Костяшки пальцев побелели. Тэхен видел, как дрожат его плечи. Вина. Она была разной, но одинаково ядовитой. Чонгук винил себя за кепку, за безрассудство. Тэхен винил себя за то, что застыл, что его единственной реакцией было смотреть через объектив, будто это кино, а не реальность. Он не крикнул, не дёрнулся, не попытался оттащить Минхо. Он просто смотрел.

—А я виноват, что не остановил его, — тихо, но твёрдо сказал Тэхен. — Что просто стоял, как истукан. Мы оба были там, Чонгук. И мы оба ничего не смогли сделать. Эта вина… она наша. На двоих.

Чонгук поднял на него глаза, полные боли. Впервые за три месяца кто-то не пытался его разубедить или утешить банальностями. Кто-то просто разделил с ним эту ношу. Он медленно выдохнул и опустил голову, упираясь лбом в колени.

Тэхен подвинулся ближе и неуверенно положил руку ему на плечо. Они сидели так долго, пока дождь за окном не начал стихать, уступая место серому, безликому рассвету.

-----------------------------------------------------------------------------------------------------

Прошла ещё пара месяцев. Лето сменилось осенью. Кошмары не ушли, но стали реже. Чонгук и Тэхен почти не расставались. Они не говорили о том дне прямо, но он всегда был незримым третьим в их компании.

Они нашли свой способ справляться. По вечерам они уходили на ту самую крышу, где Тэхен когда-то делал весёлые снимки.

Теперь они просто сидели там, смотрели на огни города и молчали или говорили о всякой ерунде: о фильмах, о музыке, о дурацких учителях. Это было их убежище.

Однажды вечером Чонгук пришёл на крышу с двумя банками газировки. Он был необычно молчалив.

—Смотри, — сказал он наконец и закатал рукав своей толстовки.

На его предплечье, от запястья почти до локтя, тянулся длинный, неровный шрам. Он был уже зажившим, но всё ещё выделялся на коже розовой полосой.

Тэхен замер.

—Откуда это?

—Помнишь, после… всего этого, я на неделю пропал? — Чонгук смотрел на свой шрам, а не на Тэхен. — Родители сказали, что я уехал к бабушке. Я не уезжал. Я разбил окно в заброшке. Голыми руками. Просто бил, пока не перестал что-либо чувствовать. В больнице зашивали.

Он усмехнулся безрадостно. «Врач сказал, повезло, что сухожилия не задел. Шрам на всю жизнь».

Тэхен молчал, переваривая услышанное. Он не знал. Никто не знал. Он смотрел на этот уродливый след на руке друга, и видел в нём всю ту боль, которую Чонгук прятал за молчанием и пустым взглядом.

—Теперь ты, — тихо сказал Чонгук.

Тэхен не сразу понял.

—Что — я?

—Теперь ты, — тихо сказал Чонгук, протягивая руку.

Тэхен взглянул на свою ладонь, где едва заметный, но глубокий порез тянулся вдоль запястья. Он не хотел показывать этот шрам никому, даже себе. Это случилось в ту ночь, когда он впервые попытался справиться с болью по-своему — взял нож из кухни и, не думая, провёл лезвием по коже. Не чтобы навредить себе, а чтобы почувствовать что-то настоящее, кроме пустоты.

—Ты сделал это? — спросил Чонгук, не отводя взгляда.

Тэхен кивнул, голос дрожал:

—Я думал, что если почувствую боль, то смогу отпустить… Но боль не отпускает. Она просто становится частью тебя.

Чонгук сжал руку друга в своей.

—Знаешь, я тоже думал, что если разобью окно, если сделаю что-то больно себе, то смогу избавиться от этого. Но шрам остался. И он напоминает, что мы пережили. Но не только это. Он напоминает, что мы живы. И что мы не одни.

Тэхен впервые за долгое время улыбнулся.

—Ты прав. Мы не одни.