Традиционал и справедливость

Вместо справедливости рабам предлагают прославлять хозяев.

Фигура Александра Гельевича давно стала мемом. Его посты и заявления, за которые при чтении отчего-то стыдно именно читателям, не воспринимаются всерьез, но при этом репостятся и обсуждаются широкой аудиторией. Иногда мем может подсветить какие-то изменения в обществе, которые являются симптомами более глубоких, структурных процессов. И в этом смысле стоит взглянуть на недавнюю «переделку» Интернационала Дугиным не только как на очередную попытку провокации. Это очередная попытка вернуть символическую власть тому дискурсу, который старается заменить универсальный лозунг равенства риторикой сакральной общности и иерархии, превращает революционные символы в знаки покорности. Как вы все помните, Интернационал – гимн восстающих против угнетения, символ будущего без хозяев и рабов. «Традиционал» – пародия о возвращении хозяев, где рабы ожидают избавления от Бога, Царя и Героя. Дугин превращает гимн освобождения в гимн прославления подчинения.

А еще этот перевертыш отражает кризис идеи справедливости, универсального проекта освобождения и коллективного субъекта: разрушение веры в универсальное «мы», которое когда-то было основой проекта Модерна.

Крушение логики справедливости

Сейчас принято обвинять левых в том, что они своей "woke повесткой", защитой меньшинств и мигрантов, борьбой за экологию и права угнетенных групп довели весь мир до того, что он "сломался". "Левые поломали мир, а правые знают, как его починить". Этот тезис удобно использовать, потому что он позволяет не задумываться о структуре происходящего. Мало кто называет вещи своими именами, мало кто обсуждает эту тему по существу. Давайте попробуем это сделать вкратце. Рассмотрим, где случилась базовая «поломка» и в чем будет заключаться «починка» справа. 

С философской точки зрения, корень проблемы не в «левых повестках». Он лежит в сердцевине нынешнего кризиса справедливости как принципа – произошло обрушение сути справедливости, основанной на универсализме Просвещения. Тут можно напомнить, что классическое Просвещение исходило из идеи универсального разума. Человек – существо разумное и рациональное (разум и рациональность как мера), а значит:

а) способное установить общие правила и универсальные справедливые принципы, действующие для всех;

б) способное действовать в соответствии с пониманием и знанием, как привести поведение и институты в согласие с этими разумными правилами и принципами.

Справедливость понималась как равенство перед законом, как рациональная мера, которая одинаково применима к любому (субъект равен субъекту перед законом), при этом закон играл роль Третьего, наблюдающего, судящего и определяющего соразмерность. Здесь можно подчеркнуть, что закон – не просто институт, а фундаментальный регулятор, через который реализуется и на который опирается вся структура справедливости. Эта идея лежала в основе и правовых систем, и социалистических проектов XIX века: закон, разум, универсум.

Но ХХ век (Аушвиц, Хиросима, деколонизация и т.п.) показал, что эта универсальность всегда существовала за счет исключений. Справедливость Просвещения была «справедливостью для тех, кто включен», и несправедливостью для тех, кто не вошел в универсум. Из всеобщего разума выпадали женщины, колонизированные народы, бедные, расовые меньшинства и т.д. Современность строилась на молчании этих групп (на замалчиваемом Другом). Когда они начали говорить, сначала в освободительных движениях середины века, потом в академическом и политическом поле – универсальная модель справедливости начала трещать по швам.

Так началась вторая волна справедливости – «справедливость различия», она пыталась восстановить голоса исключенных: женщин, колонизированных, бедных, меньшинств. Но в этом переходе разрушилось основание прежнего универсализма: «справедливость» стала множественной, не имеющей единого центра, контекстуальной. Начали говорить о справедливости гендерной, культурной, исторической, экологической, правах животных. Начали пытаться признать уникальные травмы, конкретные позиции, индивидуальные опыты.

Другой перестал быть одним и стал множеством частных голосов, и рациональная форма закона больше не выдерживает этого множества Других, мера разрушается – исчезает согласие на общую процедуру оценки справедливости. Универсализм ломается, потому что каждый требует признания своей специфической боли, а старая структура справедливости по-прежнему требует меры и эквивалентности. На этом фоне общее мерило закона рассыпается, и если раньше справедливость измерялась единым законом, то теперь каждая группа создает собственную шкалу, исходя из своего опыта, интересов, социальной позиции и т.д. 

*Последствие: на месте общего – образуется вакуум меры. Вакантное место быстро заполняют те, кто предлагает новую меру – сакральную, этническую, культурную и проч. – а не универсальную. Например, возврат к «мере-традиции» предлагает Дугин и подобные ему идеологи, которые обещают порядок, иерархию, смысл. 

От единого к множественному, от универсального к фрагментарному. По ощущению – хаос.

Еще раз подчеркнем возникший парадокс: чтобы быть справедливым к каждому, пришлось отказаться от универсальной меры. Но тогда справедливость перестает быть справедливостью, система теряет внутреннюю логику и начинает восприниматься как хаос. Хотя на деле это распад старой меры, когда система, привыкшая к единому закону, не выдерживает множества разных требований. Например, когда государство вводит квоты для женщин, кто-то видит в этом восстановление равенства, а кто-то – создание новых привилегий. Когда университет меняет язык, убирая дискриминирующие формулировки, одна часть общества воспринимает это как моральный прогресс, другая – как насилие над здравым смыслом. Это не просто спор о терминах, а столкновение двух логик: старой логики меры и новой логики признания. В этом процессе современная справедливость превращается в череду актов частных компенсаций: исправить травму, признать боль, изменить язык, выплатить репарации. Каждая такая мера справедлива сама в себе, но в сумме они не складываются в систему.

Мы живем в мире, где каждый акт восстановления справедливости (квоты, переоценка истории, язык уважения, перераспределение и проч.) воспринимается другой стороной как несправедливость, потому что она не укладывается в прежнюю шкалу. Мы больше не знаем, по какой шкале измерять справедливость. Мы больше не чувствуем справедливость (когда нет меры – нет и чувства справедливости). Так возникает ощущение крушения логики справедливости. На самом деле не справедливость рухнула, а старая форма, в которой она существовала. Либерально-просветительская модель закона и порядка не выдержала множества исключений, которые сама же породила. И теперь, когда исключенные требуют признания, система отвечает не способностью к изменению, а усталостью и раздражением. Возникает реакция.

*Философская глубина кризиса: раньше Другой был структурно необходим: через него субъект становился человеком, через него устанавливался закон. У Канта Другой был равным субъектом разума; у Левинаса – лицо, через которое проявляется этическая ответственность; у Маркса – пролетариат, через который раскрывается историческая истина. Но сегодня Другой множится до бесконечности. Нет больше «человечества», есть – частные сцены страдания. Миллионы голосов, каждый из которых говорит: «моя боль тоже имеет значение». Это разрушает даже не мораль, а саму структуру закона. Ведь закон – это всегда взгляд со стороны, взгляд Третьего, того, кто видит, судит, устанавливает меру. Сегодня этот Третий умер. И когда Третий исчезает, справедливость перестает быть стабильной системой – она становится серией разрозненных несогласованных актов. 

Что остается?

Современный человек, истощенный историей и Продавцы покоя

«Когда разум выгорает, возвращается миф. Когда общество не выдерживает скорости прогресса, оно ищет покой в догме». Современный человек, изнасилованный собственной историей, чаще всего выбирает не диалектику, а отказ от мыслительного труда. И за этим стоит не только деградация мышления; в первую очередь сама структура позднего капитализма требует символического покоя, чтобы не разорваться от собственной скорости. Идеологи вроде Дугина продают этот покой под видом метафизики восстановления истинного смысла. Реакционеры приходят с простым и понятным для всех предложением: вернуть «порядок», то есть восстановить старую меру, старый закон, старую иерархию, старый режим субъектов. Продавцы покоя обещают ясность, где больше не нужно сомневаться, кому принадлежит слово и кто имеет право судить. Их лозунг «за справедливость» – это возвращение исключения как нормы. Они подменяют свободу принадлежностью к «Великой Традиции». Однако можно заметить, что не находят массового отклика у народа, потому что Традиция говорит мертвым языком, который не может помыслить современность.

Реакция на распад универсализма принимает разные формы. В России она проявляется в виде идеологов вроде Дугина, которые превращают кризис современности в миф, где ответом становится сакральный порядок, где место каждого предопределено, а смысл задается сверху. В западном мире параллельный процесс получил название «темного просвещения» и представлен философией Ника Ланда и его последователей. Ланд не апеллирует к религиозной вертикали, он предлагает радикальную критику универсализма и равенства: человеческое многообразие рассматривается как помеха эволюции, а концепция справедливости воспринимается как тормоз прогресса. Оба подхода – российский и западный – реагируют на разрушение единого принципа справедливости, но делают это через разные символические и институциональные стратегии. Иными словами, если человек больше не справляется с множественностью, его разум нужно заменить чем-то более «жестким»: традицией, судьбой, машиной или естественным отбором. В обоих случаях речь идет о бегстве от субъекта, о попытке снять с него бремя моральной и политической ответственности. В этом смысле и Дугин, и теоретики темного просвещения выражают не силу, а скорее слабость и усталость от необходимости думать о справедливости в мире, где нет готовых ответов.

*Сакральное и Темное против проекта Модерна: когда рушится универсализм, люди хотят не равенства, а опоры; когда справедливость обваливается, люди ищут не новое, а устойчивое. Мы видим историческую и интеллектуальную линию: от Рене Генона и Юлиуса Эволы (классические фигуры традиционализма), через европейскую «новую правую» (правоконсервативное течение) до современных идеологов вроде Дугина. Общая мысль этих авторов такова: модерн, либерализм, рационализм и их правопреемники (универсализм прав) осквернили сообщество, лишили жизнь сакрального смысла и подорвали «истинную» традицию. Традиционализм предлагает иную мерку: корни, священный порядок, органическое тело народа, иерархию как норму.

Это не только философия, а еще и готовая эстетика для переобивки символов левизны в национал-традиционалистскую форму. И попытка заморозить время, зафиксировать его в мифологическом моменте «до разрыва», когда те смысл, иерархия, порядок казались естественными. В мире дугиных все просто: раб знает свое место, хозяин – свое величие, и все снова живут «в гармонии». Остается только один язык – язык подчинения, язык мифа. Мифа о Традиции, которая якобы спасет от хаоса, и под ее знаменем рабам предлагают не восстать, а прославлять своих хозяев. Вместо справедливости у нас теперь – благоговение перед властью, вместо Интернационала– гимническая молитва про Традиционал. А место коллективного субъекта занимает «избранное меньшинство духа». 

Из той же почвы разочарования в либеральном проекте разума вырастают темные просветители вроде Ника Ланда, Кертиса Ярвина или их русских наследников. Темное Просвещение можно описать как радикально антиэгалитарное течение, и его доктринальное ядро - интерпретация идеи равенства людей не просто как утопии, а как ошибки, препятствия для развития. Но если Дугин строит свою систему на религиозной метафизике и сакрализации империи, то Тёмное Просвещение исходит из тех же капиталистических оснований, которые, по сути, и породили современный кризис. Это два конца одной реакции: религиозно-мистическая и техно-циничная версии контрреволюции против универсального. Но и первые и вторые сходятся в главном: в отрицании политического как пространства равных. Традиция и темное просвещение, при всей кажущейся противоположности, объединены в желании уничтожить «слабость» современного субъекта, его способность к критике, самоанализу, рациональному сомнению, рефлексии. Они реагируют на кризис современности не через осмысление, а через бегство: к тотальному порядку или к тотальному разложению. Их союз вполне в духе времени, не случайно сегодня блогеры и медийные фигуры одновременно цитируют Эволу и Ника Ланда, соединяя эзотерику с нейросетевым технофутуризмом.

А что для левых? И для самой идеи справедливости?

Мы переживаем не смерть справедливости, а переход. Старый универсализм исчерпал себя, а новый еще не сложился. Между ними протянулась наша эпоха. Настоящий вопрос не в том, кто виноват в кризисе (вместо реальной политики – охота на ведьм), а в том, как построить новую форму всеобщего, которая включит различие, не превращая его в привилегию. Пока этот вопрос остается открытым, мир будет жить в состоянии раздробленной этики: этики травмы, заботы, выживания, памяти.

Однако в текущем моменте если левые не защищают свои символы и не объясняют их структурную роль (не только ретроспективную, но и процедурную), то символы легко перехватываются и инструментализируются. Происходит символическая капитуляция. Для левых это тревожный звоночек: символы надо не только сохранять, но и реинструментировать – возвращать им функциональность и содержательное назначение как маркеров процедурной справедливости, а не превращать в ритуалы принадлежности группе. Если не отвечать теоретически и политически, можно потерять не только гимн, но и способность поддерживать общую меру, без которой справедливость превращается в хаос частных расправ или в реставрацию старых исключений.

Традиционалистские программы склонны к иерархизации, исключению и легитимации насилия против Другого, который теряет статус юридического равного. Политизируясь, традиционализм переходит в практику правого радикализма, так, философия Эволы легла в основу ряда неофашистских движений в Италии. Исторический опыт показывает, что сакрализация порядка быстро ведет к репрессиям, нетерпимости к мигрантам, меньшинствам и политическим оппонентам. Что мы наблюдаем. Происходит нормализация насилия – когда разрушение общественной нормы воспринимается как восстановление «естественного порядка». Просветительская работа левых состоит в том, чтобы объяснять уязвимость человека в таком порядке; показывать, что привлекательность «традиции» маскирует потерю материального справедливого базиса (безработица, сокращение социальных гарантий, усиление имущественного неравенства, деформацию трудовых прав, уничтожение коллективных механизмов защиты и перераспределения и т.д.).

Переход от процедуры к разрушению происходит постепенно: справедливость, когда-то понимаемая как процедура (набор универсальных правил, взвешивание претензий, объективная мера) уступает место традиционному мифу, либо на ее место приходит своя символическая рациональность: политикам и блогерам уже не нужна универсальная мера закона, они заменяют ее на собственные кодексы силы и влияния, оценивая действия через призму того, кто сильнее. Оппозиция не может глобально объединиться, разбившись на группы по принципу: «мы правы, потому что мы – свои» (одна команда). А в это же время в другой плоскости: «мы правы, потому что мы – свои» (по крови, по роду) и вся структура закона начинает превращаться в символическую сказку, оправдывающую власть сильного над слабым (этим занимаются также некоторые оппозиционные блогеры в последнее время). Это радикально подрывает политические механизмы солидарности между различиями и уничтожает возможность рационального согласия. 

*Причины, которыми можно объяснять привлекательность и функциональную эффективность реакции (однако это не равно ее моральной правоте): Фрагментация правовых и моральных шкал привела к ощущениям «несправедливости» у тех, кто раньше считал себя «включенным» в порядок. Реакция потребности вернуть меру легко стилизуется под «возвращение справедливости». Экономическая и культурная нестабильность порождают массовые запросы на смысл и принадлежность, а это идеальная почва для традиционализма, который обещает целостность. Политическая элита и интеллектуальные фигуры, предлагающие простые (красивые, но не процедурные) ответы, получают аудиторию у тех, кто устал от сложного, медленного процесса политических трансформаций.

Но этот откат не восстанавливает логику справедливости – он просто отменяет ее историю. Традиционный миф не отвечает на самый простой вызов: кто будет делать ракеты и компьютеры в мире, где власть вернулась к сакральной иерархии? Традиция может красиво описать порядок и смысл, но техническая цивилизация опирается на институционную сеть знаний, на разделение труда, на экспериментальную методологию, на прозрачные критерии компетенции и на международную кооперацию. Это не то, чем можно пренебречь, это материальная ткань, без которой ни космос, ни цифровая экономика, ни даже простая санитарная инфраструктура существовать не могут. Ракеты не собирают «по чину», а на основе инженерного знания; компьютеры не возникают из ритуалов, а из образования, лабораторий, стандартов и огромного рынка компонентов. Если идеология призывает «вернуть место каждому» в смысле предопределенной иерархии, она ничего не говорит о школе, научных институтах, логистике или цепочках поставок, и о других насущных вещах, которые реально держат нашу современность. Кому это не нравится, обращаются к темному просвещению, которое предлагает отказаться от моральной универсальности ради эффективности и доверить будущее элите инженеров, алгоритмам и рынку. Это дает ответы на вопрос «как», но не «для кого» – то есть отнимает политическое: кто определяет цели и решает, для кого и по каким ценностям строится этот технический рай. Иными словами, технократия решит проблему с ракетами и компьютерами, но для кого будут работать эти ракеты и компьютеры, и по чьей воле – вопрос останется открытым.

Поэтому сейчас важно не скатываться в романтизм прошлого или культ машин, а опираться на сочетание универсальной политической претензии и институциональной компетенции. Это означает инвестирование в образование и науку, строительство прозрачных институтов, поддержание международных научных связей, требование демократического контроля, социальной справедливости и подотчетности: кто финансирует технологии и ради каких целей, кто получает выгоду. Такие шаги определяют практическую сторону восстановления меры: не возврат к старому «вечному порядку», а создание процедур и институтов, которые позволяют держать технику и этику вместе. Пока этого нет, пустоту будут заполнять либо мифы о «традиции», либо технократические элиты, каждая из которых по-своему опасна для идеи справедливости.

В конце стоит обратиться к оригинальному тексту Интернационала, перечитать его еще раз и задуматься о его истинном смысле. Не бог, не царь и не герой дают избавление, мы создаем его сами, своими руками, в борьбе за равенство и свободу. Универсальная справедливость возможна только через солидарность, а не через культ власти, мифы об избранных или техно-естественном отборе. Именно идею универсума стоит вернуть в центр, если мы хотим построить мир, где справедливость не превращается в привилегию для избранных.