Touch me

Он называл это «режимом невидимки». Хирота Рики, известный архитектор с идеальной осанкой и вечно отстраненным взглядом, выработал целую систему уклонений. Он садился у прохода в метро, чтобы никто не задел его плечом, пробираясь на место у окна. Он выбирал самые дальние кассы в супермаркете, где очередь была короче, а кассирша, равнодушно пробивая товар, не пыталась завязать разговор и уж тем более — случайно коснуться его пальцев, принимая сдачу.

Рики не переносил тактильность. Любое прикосновение было для него не просто дискомфортом, а почти физической болью. Пожатие руки на деловой встрече заставляло его внутренне сжаться в тугой комок, который он потом разматывал часами, стоя под обжигающе горячим душем. Случайное столкновение в толпе было катастрофой — он чувствовал себя оскверненным, чужим, словно на его кожу перенесли чужую, липкую реальность. Он не обнимал мать, когда она приезжала на выходные, а просто кивал ей с порога, и она, наученная горьким опытом, стояла в прихожей, сжимая в руках пакеты с домашним пирогом, который он все равно не съест.

Его квартира была стерильна. Белые стены, минимализм, ни одной лишней детали. Он жил в этом вакууме, как живет чистый лист бумаги — боясь, что на нем могут оставить пятно.

Но проблема заключалась в том, что парень страдал от тактильного голода.

Это было странное, парадоксальное чувство, которое приходило по ночам. Он лежал в своей огромной, идеально заправленной кровати и чувствовал, как внутри него зияет пустота. Не эмоциональная, нет. Она была физической — как будто его внутренние органы были обернуты в вату, а между ватой и кожей была пустота. Ему хотелось, чтобы кто-то прижался к его спине. Чтобы тяжелая, теплая ладонь легла на его лоб. Чтобы его пальцы сжали чью-то руку так сильно, что побелели бы костяшки.

Но при одной мысли об этом его накрывала паническая волна. Кожа начинала зудеть, словно он только что прикоснулся к раскаленному песку. Его мозг кричал: «Опасно! Чужой! Граница!».

Он пытался обмануть организм. Он ходил в бассейн, надеясь, что вода заменит ему прикосновения, но вода была безликой и холодной. Он заводил рыбок, но смотреть на них было все равно, что смотреть на немое кино — они скользили по ту сторону стекла, недосягаемые. Однажды, в минуту отчаяния, он купил мягкую игрушку — огромного белого медведя. Он продержался в квартире ровно три часа. Рики смотрел на него, на его глупую улыбку и игрушечный мех, и чувствовал, как его начинает тошнить от фальши. Медведь был мертв. Он не дышал, не пах, в нем не билось сердце. Хирота выбросил его в мусорный конвейер, чувствуя себя предателем.

Он смотрел на людей в кафе. Как они сидели близко, как небрежно касались рук друг друга, как смеялись, запрокидывая головы. Это был чужой мир. Мир, в который ему не было входа. И чем больше он смотрел, тем острее чувствовал голод.

Однажды, в лифте своего офиса, он застрял. С ним был парень из бухгалтерии — невысокий, с вечно растрепанными волосами, которую он никогда не замечал. Лифт дернулся. Свет погас. В темноте раздался короткий всхлип — не испуганный, скорее раздосадованный. А потом Рики почувствовал, как пальцы сжали его рукав. Сильно, почти до боли. Сквозь тонкую шерсть пиджака проступило живое, чужое тепло.

Рики замер. Он ждал взрыва, ждал той тошнотворной волны отвращения, которая всегда поднималась откуда-то из желудка. Но волна не пришла. Вместо нее в груди разлилось что-то странное — тихое, острое, похожее на укол. Он не мог дышать. Он боялся пошевелиться, боялся, что пальцы отпустят.

— Извини, — парень в темноте нервно вздохнул. — Я просто… темноты боюсь. Глупо, да? — и неловкий смех прозвучал приглушенно.

— Ничего, — выдавил Рики, и собственный голос показался ему чужим.

Парниша не убрал руку, он сжимал рукав Хироты, как ребенок, который держится за отца. И в этот момент Рики понял весь ужас своего положения. Он так долго выстраивал стены, так тщательно избегал прикосновений, что его тело забыло, как принимать тепло. Но оно — проклятое, преданное — хотело этого тепла до боли в мышцах. И боль от отсутствия прикосновения была сильнее, чем паника от него.

Когда лифт заработал и двери открылись, парень отпустил рукав. Свет коридора ударил в глаза, и Рики смог его разглядеть — огромные черные очки, съехавшие набок, взлохмаченные волосы, испуганно-виноватая улыбка.

— Спасибо. Я Шигета Харуа. Простите за беспокойство, — коллега вышел на этаже, извиняясь в поклоне.

Хирота остался стоять в лифте, ничего не ответив. Он смотрел на свое отражение в дверях и видел чужого человека. Ему хотелось разрыдаться. Он поднес руку к тому месту, где парень держал его рукав. Ткань была слегка влажной от пота ладони. Это было противно. Это было омерзительно.

Он прижал эту ткань к лицу и вдохнул.

Запах духов — дешевый, цитрусовый — смешался с запахом страха и металла. И это было самое прекрасное, что Рики когда-либо чувствовал.

Вышел из лифта и стремительно направился в туалет. Он включил воду и долго, до красноты, тер руку, смывая следы его прикосновения. Он смывал их с остервенением, с ненавистью к себе, к нему, к этому миру. Он смывал их, потому что знал: если он не смоет — сойдет с ума. Если он оставит этот след, начнет искать его снова. Он будет преследовать его, умолять коснуться еще раз.

Он вышел из туалета с красными глазами и белыми, как бумага, руками. Сел за свой стол и открыл чертеж. И снова стал невидимкой.

А тактильный голод, огромный, как вселенная, выл внутри него, требуя невозможного. Требуя прикосновения, которое спасет его — и которое убьет его в тот же миг.

Теперь Рики не мог дышать иначе.

Он сидел в своем стерильном офисе, уткнувшись в монитор, и чувствовал, как запах въедается в слизистую. Он пил воду — цитрус не смывался. Он проветривал комнату — влажное дерево продолжало струиться по венам. Каждое утро он входил в офис с замиранием сердца, сканируя холл в поисках огромных черных очков. И каждый раз, не находя их, чувствовал странное облегчение, смешанное с тошнотворной пустотой. Но если он видел Харуа — мельком, с чашкой кофе, с этими нелепыми очками, сползающими на кончик носа, — сердце начинало биться так, что Рики приходилось хвататься за край стола.

Он хотел большего.

Не просто случайного прикосновения через ткань. Не просто запаха, оставшегося в замкнутом пространстве. Он хотел прижаться щекой к его шее, вдохнуть цитрус полной грудью, почувствовать пульс под тонкой кожей. Он хотел, чтобы эти пальцы — длинные, с аккуратными ногтями — сжали его плечи. Он хотел, чтобы его мяли, сминали, ломали эту дурацкую броню, которую он носил двадцать пять лет. Он хотел перестать быть пустым.

Но он боялся этого, как огня.

Страх был физическим. Он просыпался по ночам в холодном поту, представляя, как подходит к Харуа в коридоре, кладет ладонь на его грудь, заглядывает в эти черные стекла. И в ту же секунду его тело покрывалось мурашками, кожа начинала гореть, словно по ней провели раскаленным железом. Во сне он задыхался от паники, просыпался с криком и бежал к окну, распахивая его настежь, вдыхая пустой ночной воздух. Пустой. Как и он сам.

Он начал следить.

Сначала неосознанно. Просто замечал, что Харуа уходит на обед ровно в 13:15, что он пьет только американо без сахара, что поправляет очки указательным пальцем, когда волнуется, что смеется, запрокидывая голову, и на его тонкой шее есть родинка чуть ниже кадыка. Рики запоминал детали, как будто готовил штурм вражеской крепости. Он знал, что парень живет через три дома от него, потому что видел его однажды вечером на переходе. Рики шел за ним в десяти шагах, сжимая кулаки в карманах пальто, чувствуя, как внутри разгорается адское пламя. Ему хотелось догнать. Коснуться плеча. Сказать что-то, что прозвучит как бред сумасшедшего.

Но вместо этого он сворачивал в переулок, бежал домой, запирался в ванной и стоял под ледяным душем, пока зубы не начинали стучать. Он тер кожу жесткой мочалкой, сдирая эпидермис, пытаясь заглушить одну боль другой. Но запах цитруса не исчезал. Он проник в кровь, в кости, в самые потаенные углы сознания.

В пятницу вечером офис опустел, и в дальнем кабинете горел свет. Рики знал, что бухгалтер задерживается — он всегда задерживался по пятницам, доделывая отчеты. Рики подошел к его двери. Сердце колотилось в горле, ладони взмокли, на лбу выступила испарина. Он постучал. Дверь открылась, и цитрус ударил в лицо такой волной, что Рики пошатнулся.

Харуа стоял на пороге. Его огромные черные очки съехали набок, как всегда, и он смотрел поверх них, растерянно и светло. В руках он держал конверт.

— Хирота? — он нахмурился. — Я как раз искал вас. Вы…ты это оставил в моем почтовом ящике?

Рики посмотрел на конверт. Узнал свой почерк. Похолодел. Он не помнил, как отправил его, но, видимо, в одном из приступов безумия опустил письмо в ящик Харуа. Там было всё. Признание. Мольба. Откровенный бред человека, который сходит с ума от тактильного голода.

— Не читай, — прошептал Рики, отступая на шаг. — Пожалуйста, не читай.

Но Харуа уже всё прочитал. Его лицо стало серьезным, почти печальным. Он снял очки, и Рики впервые увидел его глаза — теплые, карие, с длинными ресницами. Они смотрели без осуждения.

— Рики, — Харуа сделал шаг вперед. — Я не буду трогать тебя, если ты не хочешь. Но я здесь. Я стоял у твоей двери, я ждал, когда ты откроешь. Ты не открыл.

— Ты был у меня?

— Да. Я прочитал письмо и пришел сразу. Стучал. Звонил. Ты не открыл, — Шигета вздохнул, и его пальцы сжали конверт так же сильно, как тогда сжимали рукав Рики в лифте. — Я знаю, что это такое. Когда боишься до дрожи, но хочешь до боли.

Рики смотрел в его глаза и не мог дышать. Воздух был заполнен цитрусом, и этот запах больше не пугал — он успокаивал, обволакивал, обещал что-то невозможное.

— Прикоснись ко мне, — выдохнул Рики, и сам испугался своих слов.

Харуа замер. Он смотрел на Рики.

— Ты уверен?

— Нет. Но если ты не сделаешь этого сейчас, я сойду с ума, — Рики дрожал, его руки тряслись, но он стоял на месте, не убегал, не прятался.

Харуа медленно, как будто подходил к раненому зверю, поднял руку. Его пальцы замерли в сантиметре от щеки Рики. Запах цитруса стал невыносимо близким. Рики закрыл глаза, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди, как кожа покрывается мурашками, как паника поднимается из глубины, готовая захлестнуть его с головой.

Харуа коснулся его щеки.

И мир взорвался.

Тепло чужой ладони проникло сквозь кожу, как раскаленная игла. Рики почувствовал, как его внутренности скручивает спазмом, как к горлу подкатывает тошнота — острая, невыносимая, почти физическая. Вкус рвоты обжег пищевод, и он с силой сглотнул, чувствуя, как по телу пробегает судорога. Его замутило мгновенно — голова закружилась, глаза заволокло пеленой, в ушах зашумела кровь.

Это было отвратительно. Чужое тепло на его коже казалось грязным, липким, мерзким, как прикосновение слизняка. Его тело, преданное и слабое, отторгало это прикосновение с такой силой, что Рики едва не согнулся пополам. Тошнота поднималась из желудка, из самого нутра, из той черной пустоты, которая зияла внутри него годами. Она выплескивалась наружу, смешиваясь с паникой, с ужасом, с гневом на самого себя.

— Отойди, — прохрипел он, отшатываясь. — Отойди от меня!

Он оттолкнул руку Харуа так резко, что та ударилась о косяк. Ладонь Шигеты дернулась, но он не успел ничего сказать — Рики уже вылетел в коридор.

Он бежал. Он не видел ничего вокруг — коридоры расплывались в мутные пятна, двери проносились мимо, как в замедленной съемке. Он слышал только собственное дыхание — прерывистое, хриплое, и стук сердца, который отдавался в висках тяжелыми молотами. Рики влетел в туалет, захлопнул за собой кабинку, упал на колени перед унитазом, и его вырвало.

Это было жестоко. Тело извергало из себя пустоту, сухие спазмы сотрясали живот, а в легких по-прежнему стоял проклятый цитрус. Рики вытирал губы тыльной стороной ладони, и дрожал. Дрожал так сильно, что зубы стучали очень громко.

Он просидел в кабинке, наверное, час. Может, больше. Он слышал, как кто-то заходил, мыл руки, выходил. Он не шевелился. Он сидел на полу, прижавшись спиной к холодной стене, и смотрел в одну точку. Внутри него бушевал ад.

«Я ненормальный, — думал он. — Я больной. Я хочу прикосновений до безумия, но когда кто-то касается меня, меня тошнит. Я не могу ни жить без них, ни с ними. Я не человек. Я ошибка. Ошибка природы».

Он поднес руки к лицу. Они пахли цитрусом — Харуа касался его щеки всего секунду, но запах въелся в кожу. Хирота смотрел на свои пальцы и чувствовал, как его снова мутит, но теперь это было другое — не отвращение, а тоска. Такая глубокая, такая черная, что она перекрывала тошноту. Он хотел, чтобы эти пальцы снова коснулись его. Он хотел выть от боли, потому что не мог позволить себе этого. Он был заперт в клетке собственного тела, и ключ от этой клетки лежал у Харуа, но Рики боялся даже приблизиться к этому ключу.

Когда он, наконец, вышел из туалета, офис был пуст. Было уже за полночь. Рики прошел по темному коридору, прошел мимо кабинета Харуа, и замер. Дверь была приоткрыта. Свет не горел. Но на стуле лежали огромные черные очки — те самые, нелепые, абсурдные, которые Харуа вечно поправлял указательным пальцем.

Рики вошел в кабинет. Очки лежали на сиденье, будто их забыли нарочно. Он поднял их. Они были теплыми. Он поднес их к лицу, сжал пальцами дужки, и вдохнул. Цитрус ударил в ноздри с новой силой, и Рики почувствовал, как слезы текут по щекам.

Он хотел большего. Он ненавидел себя за это. Он боялся этого до дрожи.

Но он уже не мог остановиться.