Тотальное отрицание

Вроде бы мы все усвоили, что человек — не субстанция, а процесс, не данность, а становящееся произведение (антиэссенциализм:). У человека нет ничего, кроме следов. Кожев бы сказал, отрицания. Может быть, раскопанное кем-то отложение, остающееся после санты-барбары отрицаний. Животное пребывает в тождестве с собой. Человек конституируется через разрыв с непосредственным, через способность сказать «нет» (это не «тоже ответ», а единственный человечный ответ).

Лакановское (чуть не написал — лаокооновское) le désir du désir. Желание не объекта, но желание признания (Anerkennung). Я желаю не просто власти, но признания моей власти, не просто существования, но признания моей человечности другим самосознанием (и против моей «человечности» да не преступи!). Это желание невозможно удовлетворить в одиночестве (хотя «одинокое наслаждение» крайне распространено). Человек становится человеком только через посредство другого.

Но ведь «нельзя» взять признание силой. Оно имеет смысл только как свободный акт другого (я не буду определять что такое «акт» и кто такой «другой»). Если я заставляю тебя признать меня (пытками-казнями), полученное «признание» ничего не стоит — это вынужденная вокализация, рефлекс под давлением. Вокализ, а человеку нужен голос логос. У признания должна быть необходимость не внешняя (гипотетический императив), но «внутренняя» (категорический императив). Перестает ли раб «быть» «человеком», даже если Господин юридически «признал» его таковым? 

Что происходит, когда Господин требует не просто «внешнего» подчинения, но внутреннего согласия, добытого через насилие (от пыток до «мягкой силы»)? Признание должно быть свободным, иначе это дрессура. Что это за «свобода = осознанная необходимость», когда «свободу» выбивают насилием, затем предъявляют как доказательство свободы: 

“We are not content with negative obedience, nor even with the most abject submission. When finally you surrender to us, it must be of your own free will. We do not destroy the heretic because he resists us: so long as he resists us we never destroy him. We convert him, we capture his inner mind, we reshape him. We burn all evil and all illusion out of him; we bring him over to our side, not in appearance, but genuinely, heart and soul. We make him one of ourselves before we kill him?”.

Не требование внешней лояльности, но производство внутренней истины — субъект должен любить Старшего Брата. Оруэлл иронизирует над Аристотелем: doublethink — не «двоемыслие», а «диалектика», делезовский дизъюнктивный синтез. 

“War is Peace. Freedom is Slavery. Ignorance is Strength” — не пустая риторика, а формулы, возможные при остановке времени. Война — действительно есть процесс производство будущего мира, свобода — действительно процесс порабощения ложным выбором (единое вместо множественного, а подчинение есть приятие множественности). Незнание действительно сила — ведь знание спрягается с сомнением, а незнание лукаво хвалил мудрейший из людей и придает уверенности. Ошибка Господина Античности была в остановке. Внутренняя Партия — постоянна в работе: контроль сам себя не проконтролирует. Раб (Внешняя Партия, пролы) не освобождается через труд — продукт должен быть конфискован и сожжен в конверторах Министерства правды.

В финале Уистон “had won the victory over himself. He loved Big Brother. The End”. Что это за признание? С одной стороны, О’Брайен получил желаемое: Уистон добровольно и искренне (без внешнего принуждения в hic et nunc признания) признает власть, любит Старшего, принимает, что 2 + 2 = 5. С другой стороны, это состояние произведено — как человечина по Фуко — через пытки, сто первую комнату и прочее мелко инквизиторское автодафе. “Do it to Julia! Not me!” Однако, если признание произведено насилием, оно не может быть подлинным. Если мы на секунду настоим на этом, попадем в ловушку эссенциализма: предположим «подлинное Я», «бывшее» до пыток. Но откуда оно, и было ли? Разве оно само не «произведено» — воспитанием (маль у бьен энстрюи), обществом, языком? Фуко любил показывать как субъект «не дан», но «производится» — практиками властвования, «эпистемами», «дискурсами», этим вот всем. Нет «естественного» человека. Есть власть, производящая субъектов (через семью, школу, армию, тюрьму — «Эдипа»). Есть ли разница между «нормальным» производством субъективности и «не» нормальным? О’Брайен дарует Уистону новое суперэго: Большой Брат как абсолютный интериоризированный Отец (ном дю Пэо). Уистон же «любит» — какая разница «Джулию» или «Партию»?

В чем цель Партии? Оруэлл (или Уинстон) пишет:

“The Party seeks power entirely for its own sake. We are not interested in the good of others; we are interested solely in power. Not wealth or luxury or long life or happiness: only power, pure power. What pure power means you will understand presently. We are different from all the oligarchies of the past, in that we know what we are doing. All the others, even those who resembled ourselves, were cowards and hypocrites. The German Nazis and the Russian Communists came very close to us in their methods, but they never had the courage to recognize their own motives. They pretended, perhaps they even believed, that they had seized power unwillingly and for a limited time, and that just round the corner there lay a paradise where human beings would be free and equal. We are not like that. We know that no one ever seizes power with the intention of relinquishing it. Power is not a means, it is an end. One does not establish a dictatorship in order to safeguard a revolution; one makes the revolution in order to establish the dictatorship. The object of persecution is persecution. The object of torture is torture. The object of power is power. Now do you begin to understand me?’. 

Написано на basic English, как видите. Желание желания — отрицание ради отрицания. Кожевский даблсинк требует, чтобы негативность снималась в позитивном результате. Партия консервирует негативность на веки вечные. О’Брайен получил признание от субъекта, произведенного им как «признающего». Самопризнание О’Брайена через посредство Уистона-как-творения есть абсолютный нарциссизм. «Признание» со стороны зомби — пустота. Но проблема не в наблюдаемом поведении (эмпирически Уистон феноменологически существует-функционирует), а в структуре отношения. Подлинное признание требует двух автономных (а не гетерономных) самосознаний, способных взаимно отрицать. Если один утратил способность к отрицанию, признание невозможно структурно.

Решение — не в психологии «подлинности-искренности», а в местоположении субъекта: различении между телом (присутствующем, испытуемом, производимым) и письмом (отсутствующим, циркулирующим, ускользающим от производства). Уистон — и есть автор текста «1984». Не Оруэлл пишет «о» Уистоне, но сам Уистон оставляет след отрицания, который О’Брайен уничтожить не может. Уистон начинает дневник 4-го апреля 1984 года: 

“From the age of uniformity, from the age of solitude, from the age of Big Brother, from the age of doublethink — greetings!”

Уистон пишет для будущего в мире, где время отменили. Писать значит всегда обращаться к будущему-другому, еще-не-пришедшему никому. Кожев в «Очерке феноменологии права» показал: юридическое (и шире — нормативно-обязательственное) конституируется вмешательством незаинтересованного третьего (impartial et désintéressé). Когда А и В спорят о «праве», нет еще никакого «права», «решение» принимает не сила одного из них, но С — третий, не заинтересованный в исходе и вмешивающийся ради производства справедливости. Место, откуда возможна апелляция, пересмотр, оспаривание. Неоспоримый арбитр (решения арбитража не подлежат апелляции).

О’Брайен пытается монополизировать позицию третьего, превратить Партию в абсолютного арбитра. Он объясняет Уистону: 

“you must stop imagining that posterity will vindicate you, Winston. Posterity will never hear of you. You will be lifted clean out from the stream of history. We shall turn you into gas and pour you into the stratosphere. Nothing will remain of you, not a name in a register, not a memory in a living brain. You will be annihilated in the past as well as in the future. You will never have existed”.

О’Брайен прав, презюмируя, что весь мир тождественен Океании. Любая достаточно мощная формальная система либо неполна, либо противоречива. Невозможна полная и непротиворечивая система, описывающая саму себя изнутри. Чтобы доказать непротиворечивость системы, нужна «метапозиция» вне системы — но тогда система не полна и не включает «метапозицию». Чтобы контролировать Океанию полностью, О’Брайену нужно контролировать саму возможность свидетельствования о контроле. Но свидетельствование требует третьего, позиции вне диады власти-подчинения. Если О’Брайен включает третьего в систему (делает его частью Партии), тот перестает быть третьим (становится заинтересованным). Если исключает — система не полна. Океания не закрыта онтологически. Не потому, что есть «мир идей» или «божественная реальность» или «естественное право» вне нее, а потому что сама попытка системы замкнуться порождает остаток. Мы видим три уровня незамкнутости:

(1) Эмпирический остаток: Партия контролирует сколько-нибудь процентов населения (внутренняя + внешняя Партия), но не контролирует пролов. «Пролы и звери — свободны» — признание структурной границы контроля. Остается «серая зона».

(2) Символический остаток: Партия контролирует настоящее (переписывание-перекодирование), но не может контролировать саму структуру темпоральности. Формула “Who controls the present controls the past” — признание, что прошлое не уничтожено онтологически, а лишь переписано. Но переписывание оставляет след: зачеркнутое, почти-вымаранное — но читабельное.

(3) Структурный остаток: Партия не может контролировать саму позицию наблюдателя. Чтобы сказать «я контролирую все», нужна метапозиция, откуда видно это «все». Но эта метапозиция — сама уже вне контроля (иначе она не «мета»-что-то там). О’Брайен говорит Уистону: “You will never have existed” — но сам факт, что он это говорит, производит нестираемый след — единожды сказанное «циркулирует», как следы пыток ("Then why bother to torture me?"). Текст не «рассказывает о» событиях, он совершает действие фактом наличия. Текст «1984» — перформатив отказа. Не «рассказ о том, как Уистон отказался», но сам отказ, воплощенный в письме. Само существование текста — доказательство, что отказ имел место, что кто-то мог не признать и этого не-признания оставил след. Автор не умер и никогда не умрет, он — повсеместен. Уистон-как-тело может быть сломан, выделан как овчинка. Но Уистон-как-письмо существует в другом регистре — не в порядке присутствия (где возможны пытки), но в порядке следа («дифферанса» с ударением на «а»). Письмо как Труд оставляет текст, обладающий странным то ди поту-, то ли посю- сторонним статусом: существует независимо от интенции автора, его присутствия, даже жизни, его действия как выбора. Писатель умирает в момент письма (meurt en écrivant), текст отделяется. Уистон, начиная дневник, умирает как частное конкретное лицо и рождается как автор — инстанция в тексте, функционирующая независимо от конкретики. Уистон-как-тело капитулировал и в самом деле любит Старшего Брата. Уистон-как-письмо (автор текста, инстанция обращения к мириадам со-авторам-читателям, след отрицания в символическом порядке) — продолжает длить свой отказ. Само существование текста — доказательство, что Уистон мог не признать, и посредством письма оставил след.

Человек есть время (детерриторизация, по Делезу), а не пространство (ретерриторизация, по нему же). Письмо Уистона — вброс времени в застывшее пространство. Уистон выигрвл, когда начал писать. Создана виртуальная позиция свидетельствования, «имманентная» «символическому порядку», которую уничтожить невозможно. Можно уничтожить тело, переделать память в Океании, заставить любить. Но нельзя уничтожить саму возможность чтения, имманентную языку, не уничтожив язык целиком (Оруэлл, в традиции двоемыслия, пытался «опростить» («бейзик») великий и могучий английский язык, и в итоге стал живым воплощением противоположного).

Уинстон плачет, потому что его любовь — к тому, кто не ответит тем же. Это невозможная любовь к тому, кто не отвечает (Старшего Брата — нет, он — фикция, не-существующий объект). Слезы — знак того, что история не закончилась, желание не удовлетворено, негативность не исчерпана. Пока плачет — еще человек (пусть и на «минимальных настройках»).

Уинстон оставляет не один дневник. Существует второй уровень письма, превращающий апорию в зеркало в зеркале. Уистон читает запрещенную книгу — “Theory and Practice of Oligarchical Collectivism” Голдстейна. Ее написал О’Брайен: 

“I wrote it. That is to say, I collaborated in writing it. No book is produced individually, as you know”. 

Партия сама произвела форму отказа от власти. Читающий Голдстейна маркирует себя как способного к отрицанию — попадает в сети. Но — диалектический переворот — даже подставное письмо функционирует как след отказа. Книга истинна. О’Брайен признает: “As description, yes, the Programme is accurate”. Война поглощает избыточный продукт. Повышение уровня жизни ведет к «критическому мышлению», «несчастному сознанию». “The war is not meant to be won, it is meant to be continuous”. Какой прекрасны титул — “Oligarchical Collectivism” — формула, соединяющая Господина (олигархия) и Раба (коллективизм) в застывшей структуре. Голдстейн объясняет генезис через «революцию агентов-управленцев» (совсем как Кожев!). Господин (Внутренняя Партия) не гибнет от праздности — он менеджер, постоянно занятый управлением-произволом, контролем-троллингом. Раб не освобождается через труд — продукт конфискуется или уничтожается (война поглощает его избытки). Негативность не кристаллизуется. Она сжигается ежедневно — буквально, в конверторах Министерства правды. Остается вечное настоящее, где 2+2 может равняться 5. Книга Голдстейна, даже написанная Партией как ловушка, циркулирует. Уистон читает. Переписывает в дневник. Дневник становится частью романа «1984». Роман читаем «я=мы». След множится, ускользает от контроля. Линь де фюит. Эффект циркуляции неподконтролен. Текст, вышедший в циркуляцию, vit sa vie. «Книга» (хоть и «амбарная») — реальна, как амбар.

Джон Леннон написал в конце жизни «I Don't Want to Face It». Финальная строка этой недоделанной песни — “Every time I look in the mirror I don’t see anybody there” — субъект без негативности, смотрящий в зеркало и не обнаруживающий автономного самосознания. Зеркало возвращает пустоту — функционирующее сознание без остатка автономии. “You're looking for oblivion with one eye on the Hall of Fame”. Противоречие между желанием не быть признанным и желанием признания — структурная невозможность, констатируемая рефреном “I don't want to face it”. Нельзя одновременно получить признание и уничтожить признающего — но именно этого О’Брайен требует, и этого не хочет видеть:

“Well, now you're looking for a world of truth / Trying to find a better way / The time has come to see yourself / You always look the other way”.

Время пришло увидеть себя, но ты смотришь в другую сторону. О’Брайен смотрит в другую сторону от факта, что Уистон-письмо — зеркало, в котором он мог бы увидеть провал своего «проекта». Он смотрит только на Уистона-тело, на слезы любви к Брату, на его капитуляцию. Зеркало Джона пусто. Что не является романтической метафорой отчуждения или отстраненности, а буквальное отсутствие субъекта в отражении. Что возвращает зеркало тому, кто утратил способность к негативности? Ничего. Функцию без субстанции. Машину признания без признающего. Однако, сама песня опровергает это мнимое отсутствие. След навсегда оставлен и оставляется. О’Брайен тоже “can dish it out but can't take it”. Может раздавать пытки, переделывать Уистона, производить признание. Но не может принять, что признание — пусто, как зеркало Нарцисса. Подлинное зеркало — Уистон-как-письмо, текст «1984», циркулирующий вне контроля, отражающий не триумф, а поражение. «Признание» — это, на самом деле, бессмертие. Не загробная жизнь (трансцендентное), а продолжение функционирования означающего в «имманентном символическом порядке». Цезарь мертв? Разумеется, нет. Уинстон стал, благодаря Оруэллу, Цезарем. Пока мы читаем, пролистываем, держим в уме-разуме, памяти, О’Брайен навсегда проиграл.