Тополиный дым
-Вы знаете, я по молодости была очень влюбчива. Стоило какому-нибудь симпатичному джентельмену удачно пошутить или сделать мне небанальный комплимент, как я уже подбирала в голове цвет салфеток на наше свадьбу.
- Полечка, если что, то это не считается за согрешение. У вас даже фантазии целомудренны: сперва под венец, а потом уже на месте разберемся, кто есть кто.
- Ха-ха, так я вам все и рассказала, что в голове… Но даже так, я ни в чем себя не виню, нет-нет.
- Тогда почему мы здесь?
И Ваптош выразительно развел руками, указывая на окружавший их свод католической часовни с ее сдержанным, но щегольским интерьером: пластиковые золотые рамочки икон, ядренно рыжие и розовые искусственные лилии, парафиновые свечки и лакированные, словно маслом намазанные, скамейки - и все это в рассудительной белизне отштукатуренных стен. Полечка вскинула тонкие ниточки бровей и осмотрелась так, словно только что очутилась в этом месте.
- Как что? День Троицы, воскресная служба.
- А я то уж подумал, что вы меня выбрали в качестве искупителя ваших проказ.
- Ох, вот кому бы стоило озаботиться насчет очищения души своей, так это вам! - ее палец с когтем ястреба цвета перезрелой вишни клюнул грудь Ваптоша.
- Исключено: мои грехи - это мешки с песком, без них моя душа улетит красным шариком в голубое небо, как на картине Лучишкина.
Полечка попыталась сдержать улыбку, накинув поверх осуждение богохульному легкомыслию, но не смогла - и рассмеялась в лицо подошедшего к ним запыхавшегося священника.
- Ой!..
- Полина Альбертовна, прошу вас, так сказать, бога ради: прочтите 13 стих из послания Коринфянам!
- Отец Афанасий, вы что, я же в джинсах!
- Бог простит! Полина Альбертовна, у вас голос же, голос какой! Как у пеночки-веснички! А сегодня праздник, праздник какой! Была бы обычная служба - тогда хоть Луша с ее прокуренным басом, пусть читает, пусть. А сегодня - вас послушать хочется. Ну? Полина Альбертовна, ангел наш сладкозвучный?
- Ладно-ладно, только ради вас, отец Павел.
- И Господа нашего! - скороговоркой добавил священник, ловко перекрестился - и убежал куда-то за алтарь.
- Ну что, для отца Афанасия какие салфетки бы подобрали?
- Ваптош!..
Небольшая часовенька наполнялась шептаниями, шуршаниями синтетических юбок, покашливаниями, шорханием балеток на маленьком каблучке, вздохами и хрустом распечатанных на дешевом принтере молитвенных страниц. Бабушки (а основной процент пришедших были именно они) рассаживались по скамейкам, как цветы по клумбам: в негласно установленном порядке, создавая своими яркими платками пятнистый природный узор в архитектурной геометрии. Они здоровались с Полечкой, друг с другом, немного обсуждали рассаду (“мы рвали траву руками, ногтями, зубами…”) и воспитание оставленных на лето с ними внуков, испорченных и пропащих. Но все это полушепотом и с некоторой игривостью, словно они прятались и решили выбрать общее место для убежища. Перед Ваптошем сел ушастый и пушистый старичок, обернулся и до старомодным уважением склонил приветственно голову Полечке. Его глаза - прозрачные и по-детски серьезные, смотрели немного в разные стороны, отчего его вид был еще более трогательный.
В какой-то необъяснимый и совершенно никак не обозначенный момент воздух успокоился и разровнялся от шумов, как ткань от складок. Настала золотистая тишина - и утробно-бархатный голос сидящей в первом ряду бабушки вырос кленовым деревом под сводом, внезапно обозначив высоту и простор помещения. Она начала читать молитву. К нему, как маленькие речки, впадающие в более мощный поток, прилились и другие голоса, легкие и шершавые. Что именно за слова были в их речитативе - не разобрать из-за множащегося эха, делающим фразы рассеянными, далекими, теряющими источник. Теперь это - просто журчание, расходящееся водяными кругами при легком дожде.
Ваптош вынырнул из-под этих кругов. Он не сразу осознал, что началась служба, что это - уже запущенный процесс погружения, и что он невольно тонет в общем трансе самозабвения. Он бы и хотел потонуть в приятном беспамятстве, в абсолютном доверии и отпускании, но не мог. Его выкинуло на поверхность, как пробковый кораблик, без шанса дойти до дна. Он был над всем происходящим, потерянный и никем не замечаемый, словно внезапно оказался по ту сторону белого шума. Он подумал, что так, наверное, ощущает себя призрак. И представил, что если он встанет, щелкнет всех пальцем по носу, раскидает самодельные молитвенники по полу и начнет танцевать твист перед алтарем, то никто и не заметит. Он взглянул на Полечку: она была далеко-далеко, глубоко-глубоко под волнами ладана.
Потом он увидел дерево. Высокий тополь в сводчатом окне приветливо махал ему серебристыми многотысячными ладонями, словно мигали монеты на юбке цыганки. Он четко вырезался небрежно порванным краем кроны на фоне практически белого, но при этом уже закатного неба, окаймленный тонкой, едва заметной золотой нитью солнечного света. Зеленым облаком, что спустилось на землю и надело коричневые драповые штаны, стоял тополь снаружи храма, курил и выпускал свой тополиный дым. Ваптошу казалось, что этот растительный великан смотрит прямо на него, с полу-усмешкой, с полусочувсвием, мол, ну что, брат, поплывем? Потому что он тоже - на поверхности реки, неспособный утонуть в чудесном мраке апсид и сакрального таинства.
Ваптош смотрел на тополь и почему-то вспомнил про свою собаку. Наверное, из-за солнца: тогда оно тоже было очень-очень белое, хотя день клонился к завершению. Они лежали с Марина в прямоугольнике из этого яблочного прозрачного света, немного дрожащего, как дрожит картинка при далеком луче проектора. Балконная дверь была открыта настежь, так сто с улицы доносились крики стрижей, что гонялись друг за другом, как дети в поле. Он гладил седеющую шерсть, чувствуя объем собачьих легких при каждом вздохе, чувствуя силу сердца при каждом ударе. Марни спала, положив голову на колено, так что мордочка ее была наполовину скрыта в тени, а другая половина - засвеченая, теряющая границу формы в всепоглощающем солнце. И Ватош думал о том, что это создание его любит - и никогда не разлюбит, пусть даже Ваптош войдет в ряды армии самого гадкого цвета. И что он точно такого не заслуживает, пусть и кормит Марни, и гуляет с ней, и омывает ее удивительно хрупкие и теплые лапы.
А еще он думал, что он тоже ее любит. Но его любовь никогда не будет равнозначной любви собаки. Потому что она, его любовь, - слишком человеческая.
Ваптош вернулся мыслями в прохладное помещение и опять посмотрел на Полечку. На ее очень сосредоточенную складочку между ниточками бровей, на напряженные мышцы шеи, что стремятся поднять голову куда-то туда, выше купола. Пульсирующая вена, кожа с трещинами пустынь и пересохшим руслом слез. Завиток волос, цвета тополиного серебра. И беспрестанно шевелящиеся губы, как листья на ветру. “Должно быть, для нее - подумал Ваптош, - да и для всех, кто здесь сидит неслучайно, Бог - это собака”.