Too late

Too late

айсо

Тишина после звонка всегда была особенной. Не той гнетущей, что нависает перед бурей, а густой, звонкой, наполненной обещанием скорой свободы. Суган щёлкнул замком своего шкафчика, уже мысленно находясь за воротами школы, где его ждала свора шестёрок и, возможно, парочка тех, кого можно будет погонять для поддержания репутации.


– Эм, Суган, — голос У Бина, его собачки на побегушках, был приглушённым, виноватым. – Тут такое болтают…


Суган даже не повернулся, продолжая ковыряться в шкафчике. «Болтают». Он ненавидел эти шепотки. Мир вокруг состоял из действий, а не из слов.


– Ну? Рожай уже, моё терпения не бесконечное. 


– Про Мунги… Говорят, он… Ну… Говорят, он по тебе сохнет. Типа, любит. По-серьёзному. 


– Блять, не еби мозги. 


У Бин замешкался, доставая телефон и включая какую-то видеозапись.


– Вот видео, тут слышно как…


Рука Сугана дрогнула, пальцы сжались до хруста, будто пытаясь раздавить невидимую преграду между ним и внезапной, обжигающей правдой. Книга выскользнула и упала на пол с глухим звуком, но он даже не заметил. Воздух в коридоре — тёплый, пыльный, с запахом пота учеников и еды из столовой — вдруг стал вязким, тяжёлым, будто его заменили гудящей смолой.

Он стоял, не моргая, чувствуя, как в груди медленно поднимается нечто огромное. Пульс бил в висках, сердце грохотало, как старый двигатель, работающий на пределе. Мир вокруг расплылся, цвета смешались, и только внутри оставалось одно — красное, липкое, безумное.


Мунги. Его Мунги.


Перед глазами вспыхивали обрывки — залитая солнцем лестница школы, пластиковая бутылка с водой, которую тот всегда делил с ним пополам; тёплая ладонь, схватившая за воротник, когда кто-то пытался ударить; беззаботная улыбка, обнажающая ямочку на щеке. Всё это, казалось, дрожало и осыпалось, как старый фотоснимок, выцветающий на солнце.


Суган провёл ладонью по лицу. Она была горячей, как после ожога.


***


Он не помнил, как дошёл до спортзала — будто всё тело двигалось само, ведомое одной-единственной мыслью. Он знал, что Мунги будет там, задержится, чтобы переодеться после тренировки. Воздух в помещении был тяжёлый, пропитанный потом и жаром.


Дверь с грохотом отлетела, ударившись о стену.


Мунги стоял спиной, натягивая футболку через влажные от пота крепкие плечи. Услышав шум, он обернулся, и на его по-своему милом, чуть усталом лице расцвела улыбка — та самая, от которой у Сугана когда-то перехватывало дыхание. 


– О, Суган. А я думал, ты уж…


Удар был стремительным и жестоким. Кулак врезался в переносицу с таким треском, что у Мунги тут же потемнело в глазах. Он рухнул на колени, хватаясь за лицо, из носа хлынула алая струя, окрашивая пальцы и кафель.


– Тварь, — прошипел Суган, и его голос был низким, чужим, налитым ядом. – Говно конченое. Пидор.


Мунги, давясь кровью и судорожно хватая ртом воздух, попытался что-то сказать, но из его горла вырвался лишь хриплый, срывающийся на болезненный стон звук. Губы дрожали, оставляя на подбородке тёмные, липкие следы. Его пальцы, дрожащие и ослабевшие, будто пытались ухватиться за воздух — за слова, за жизнь, — но скользили в пустоте. 


– Мне противно, что я дышал с тобой одним воздухом, — Суган стоял над ним, как палач. Его всего трясло от слепой ярости. – Мерзко от одной мысли, что твои грязные руки ко мне прикасались. Чтоб я больше никогда тебя не видел. И слышал. Искалечу до смерти, блядь. Убирайся к чёрту.


Он развернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Не видел, как рухнул весь мир в глазах Мунги. Не видел, как та самая улыбка разбилась вдребезги, превратившись в маску абсолютного отчаяния.


Он видел только своё отражение в стекле двери — бледное, перекошенное гримасой ненависти. Ненависти, которая была единственным щитом от ужасающей правды.


***


Лучше бы он его убил тогда. Сразу. Одним ударом. Это было бы милосерднее.


На следующий день Суган поджидал его у чёрного хода, за углом, где не видно камер. Он не помнил, что говорил. Помнил только хруст костяшек о рёбра, приглушённый стон и то, как Мунги, сползая по стене, смотрел на него снизу вверх — не с ненавистью, а с чем-то бесконечно худшим. С пониманием.


Этот взгляд сводил Сугана с ума.


Он возвращался сюда снова и снова. Это стало ритуалом, потребностью, как доза. После уроков. Перед тренировкой. Каждый день находилась причина. Каждый раз Суган приходил на их «место» — заброшенный двор за спортивным комплексом, заваленный старыми матами и ржавыми тренажёрами.


И каждый день Мунги приходил туда же. Стоял и курил.


Он не пытался убежать. Не поднимал руку в ответ. Он просто стоял и принимал. Иногда Суган бил молча, яростно, методично, вымещая на его теле всю кипящую внутри черноту. Иногда он кричал, оскорблял, пытался выбить из него хоть какую-то реакцию, кроме этого тихого, всё прощающего взгляда.


– Да отбейся ты, тварь! — рычал он, врезая ему в челюсть, от которой Мунги пошатывался, но не падал. – Ненавижу, когда ты так смотришь!


Но Мунги не менялся. Он был как утёс, о который разбивались яростные волны. Синяки на его коже сменяли друг друга, сходя в жёлто-зелёные разводы. Губа была вечно разбита. Однажды Суган сломал ему два ребра — он услышал тот самый, влажный хруст и на секунду опьянел от ужаса и власти. На следующее утро Мунги был в школе, бледный, двигаясь медленно и осторожно, но был.


Он никому не жаловался. Ничего не говорил. Он просто нёс это наказание, как крест.


Однажды Суган, обезумев от его молчания, схватил его за горло и прижал к ржавой стене, шипя прямо в лицо:


– Почему? Почему ты просто не провалишься сквозь землю? Почему ты заставляешь меня это делать?


Мунги, с трудом хватая воздух, прошептал хрипло, почти беззвучно:

– Потому что я заслужил.


И в его глазах не было вызова. Не было упрёка. Только глубокая, бездонная печаль. Суган отшвырнул его, чувствуя, как его тошнит. Он был палачом, но Мунги делал его своим сообщником в этом молчаливом самоуничтожении.


Вечерами Суган приходил домой и до крови отдраивал руки, пытаясь смыть с кожи невидимое пятно, липкое чувство вины и стыда. Он видел его лицо во сне. Не искажённое болью, а улыбающееся — то самое, с ямочкой на щеке, каким оно было до всего этого.


Он пытался заглушить это новыми драками, новыми «погонями» за теми, кого можно было бить без угрызений совести. Но это не помогало. Никто не смотрел на него так, как Мунги.


Однажды, в пятницу, когда дождь лил как из ведра, Суган пришёл на их место и увидел, что Мунги уже ждёт его, стоя под струями воды, промокший до нитки. Он ждал. Как всегда.


И что-то в Сугане сломалось.


Он не стал бить. Он просто подошёл вплотную, так, что их лица почти соприкасались, и прошипел:

– Заебал уже.


Мунги смотрел на него, не моргая, вода стекала по его лицу, смешиваясь с синяком под глазом.


– Я сказал, что ты заебал! — закричал Суган, и его голос сорвался. – Ты что, совсем, блять, конченный? Неужели тебе настолько на себя насрать?


Капли дождя на ресницах Мунги блестели как слёзы.


– Мне насрать на всё, кроме тебя, — тихо сказал он.


Суган, у которого лицо перекосилось от отвращения, развернулся и ушёл, оставив Мунги одного под ледяным дождём. Впервые он убегал с их поля боя. И впервые за долгое время по его лицу текло что-то горячее, что невозможно было списать на дождь или пот. Он проиграл. Проиграл тому, кого все эти недели считал побеждённым.


***


На следующий день Мунги в школе не было. Суган ходил по коридорам, словно стальной шарик, отскакивающий от стен. Он кричал на своих прихлебателей, смеялся громче всех, пинал мусорные баки. Внутри всё выло.


На третий день ему пришла безжизненная, сметающая абсолютно всё смс-ка:


«Он повесился в гараже. Вчера вечером».


Суган опустил телефон. Он не плакал. Не кричал. Просто стоял посреди своей комнаты, и внутри него что-то рухнуло, обнажив дно, чёрное и бездонное.


Он пошёл в тот гараж. Верёвку уже срезали, но на полу валялся окурок Мунги. Воздух пах бензином и тишиной. Той самой, гнетущей.


И тут это пришло. Не мысль, а осознание. Целое и неоспоримое, как удар ножа.


Он не просто любил Мунги как друга. Он хотел его. Хотел его улыбки, тёплой и чуть неуклюжей, его доверчивого взгляда, что всегда встречал без тени сомнения. Хотел ощущать его присутствие рядом — простое, живое, реальное.

А вместо этого подарил ему тяжёлый кулак. И слова, острые, как лезвие, что резали не кожу, а душу. И вечность — не рядом, а в петле.


Суган медленно опустился на колени на бетонный пол, там, где недавно засохла чужая кровь. Он сжал виски руками, но правду было не выдернуть, как гвоздь.


Он любил его. А Мунги был уже мёртв. И виноват в этом был только он — не случай, не злой рок, не чужие слова. Только он. Его трусость, его громогласная, лживая ненависть, что служила щитом, пока не стала клинком. Она была всего лишь кривым зеркалом, отражавшим изуродованную правду — его собственную, вывернутую наизнанку душу.


Он понял это слишком поздно.


Report Page