Тонкий лёд

Красные лаковые ворота, украшенные драгоценной резьбой птиц и цветов, за собой скрывали бесконечную суету двора. За ними, увенчанными табличкой «Двор парящих ласточек», в главном здании с раннего утра слуги шумно работали: отмывали лаковые деревянные полы, протирали ограждения, вычищали пыль и паутину с мебели и из углов комнат. 

Но большой сад в середине двора был тише привычного. Может, потому что в нём укрывалась то ли пленница, то ли будущая госпожа. И никто не хотел ни угодить, ни попасть ей в немилость.

Укрытая расшитым пледом, Ланьси лежала на толстой перине у замерзшего пруда, после обеда. Прямо посреди композиции сада, что пытался воссоздать «идеальную» природу, подчинённую человеку в своей симметричной форме. Но вокруг была искусственная тишина: не пели птицы, не было слышно возни жуков; осталась только суета, следы цивилизации. И холод, идущий от промёрзшей земли.

Почти каждый день этот искусственный рай навещал император. Он сидел в беседке с подарками: чаем и сладостями, — ждал, пока она подойдёт сама. Но она не подходила. И он не уходил. 

Этот день не был исключением. 

— Разве так приветствуют гостей? — ворчал на неё старший евнух.

Но она слушала его вполуха, вспоминая молитвы и вычерчивая их на ледяной поверхности, пока руку не сводило судорогой.

В жизни послушницы почти не было изменений с тех пор, как она оказалась во дворце: она не видела ничего, кроме большого Двора парящих ласточек, в котором жила. Лишь изредка его высокие красные стены сменялись долгими лентами садовых лабиринтов, окружающих бескрайнее озеро, вырытое человеческими руками. Бесконечное водохранилище на случай долгой осады, вода в котором годами наполнялась горными ручьями. На паланкине, куда её почти насильно вталкивали, туда было не так уж и долго добираться.

Вокруг озера молча ходил император. Ланьси… пыталась не ходить. Тогда сзади появились два солдата, готовые в любой момент «подтолкнуть» послушницу к правильным манерам. Дворец был маленькой страной внутри страны: тут никто не мог не подчиниться вышестоящему. И обычно, как жительница монастыря, исключенная из мирских взаимоотношений — в стенах дворца послушница не стала такой же частью этого порядка. 

В большом павильоне император каждый раз останавливался, чтобы выпить чая. Девушка стояла у высоких красных колонн, глядя вниз с самого края, нависающего над озером. Вглядываясь в белые камни на дне сквозь кристально чистый лёд, постепенно начинающий оттаивать. В голове роились ужасающие мысли о единственном возможном спасении. Жуткие, но почему-то обнадёживающие: когда-то этот бесконечный сон должен оборваться. Но пока оставалось лишь ждать — лёд должен был быть достаточно тонким… 

Их прогулки всё же казались меньшим злом, чем одиночество. Тихое презрение и тишина двора душили. Однажды, во время очередной прогулки вокруг озера, она, вглядываясь в отражение воды у павильона, тихо пробормотала:

— Приходи завтра пообедать со мной.

Императору накрыли роскошный стол. Пусть он вызывал странное отторжение, особенно тем, сколько еды осталось после трапезы, но на устах послушницы осталась лёгкая, едва заметная улыбка. 

С тех пор их отношения начали понемногу оттаивать. 

Слуги, перешёптываясь, жаловались на новоприобретённую госпожу. Пока другие госпожи осыпали слуг заданиями и золотом в благодарность, она едва держалась внутри богато украшенного дома, отказываясь спать в прекрасной (по мнению всех, кроме Ланьси) спальне. Богато украшенная комната с драгоценными шкатулками и резными каменными колоннами вызывала у послушницы мурашки одним своим видом. И потому по ночам она пыталась улизнуть с матрасом и одеялом — единственными вещами в спальне, которые ей нравились, — в маленькую каморку склада. А когда остальные комнаты начали закрывать на ночь, Ланьси переселилась в коридор, откуда её не было шанса выжить.

Слухи дошли до евнухов, а затем и до самого императора. Он спросил её честно о происходящем, и она ответила коротко: «Я в золотой клетке. Ты не видишь?» — с тех пор в его душу закралась необъяснимая тревога. 

Когда она впервые присела выпить с ним чай, он не почувствовал облегчения. Может, сначала это тешило его самолюбие, словно он приручил дикого зверька, но что-то внутри угадывало её отчаяние. И плохое предчувствие стало лишь сильнее. 

Ещё никогда он так не хотел, чтобы оно было ложным. Чтобы хоть раз ему удалось обмануть судьбу.  

— Я слышал, что в дальних покоях есть пустующие дворы… — в один день тихо прошептал евнух Чжан на ухо императору.

И в тот же день император явился в Двор парящих ласточек позже обычного.

— За мной, — недовольно пробурчал он, и девушка невольно подчинилась. 

Они оставили паланкин и пошли пешком. По бесконечным лабиринтам дворца, где не было логики, а все привычные ориентиры терялись за высокими воротами, так и кричащими послушнице: «Тебе отсюда не выбраться». Но трагичные мысли были тут же прерваны, когда они остановились у старых ворот, на которых были изображены Мэнь-шэнь¹. 

Невольно, впервые за долгое время, Ланьси засмеялась, сама того не ожидая. 

— Что…? — тихо буркнул император. 

— Они… оба держат оружие… — девушка вновь прыснула смехом, прикрывая рот кулачком, а пальцем тыкая в один из рисунков. — Это так глупо… кто это нарисовал? Как же воины будут ловить духов без верёвки?

Император смутился, оглядывая изображения. Ему казалось, что всё правильно — ну держат и держат. Но, действительно: Шэнь-шу и Юй-люй по какой-то причине зеркально отражали друг друга, хотя должны были выполнять разные роли. Будто их рисовали, не думая о том, что они значат. Чему служат их изображения. 

— Это то, что ты хотел мне показать? 

Но император раздражённо фыркнул: «Нет», — и отворил двери. 

За ними открылся вид, от которого Ланьси тут же охнула. И её настроение стало ещё лучше. 

Робко пройдя во двор, она подняла глаза к небольшой сосенке, обрамлённой сухими прошлогодними бамбуками с юными весенними побегами. В соседнем дворе качались, нависая над стеной, ветви цветущего абрикоса, словно облака, закрывающие собой небо. На белёных стенах, столь редких для императорских дворов, были видны следы от прошлогодних растений, а на клумбах пробивались редкие травы. Чёрная черепица, совсем старая, казалась самым прелестным украшением для общего живого пейзажа, вызывающего трепет в груди послушницы.

— Это бывший лекарский огород, — неожиданно для себя приободрился император. — Тут жила травница при почившем императоре Тай-цзу. 

— Я могу приходить сюда? Хотя бы раз в неделю? — от одного вида заброшенного двора Ланьси потеряла ту маску с лёгкой лживой улыбкой и пустым взглядом, что застыла на её лице, как только она поняла порядки дворца.

К щекам тут же начал возвращаться привычный румянец. 

— Ты можешь тут жить. Двор диких трав теперь твой. 

Ланьси в ту же секунду чуть ли не запрыгала от счастья, но резко взяла себя в руки и попыталась поклониться, как делали это дамы дворца. Это был высший знак её признательности. 

Но недолго длилась её сдержанность, и на лёгкий взмах руки императора она, пружиня от счастья, любопытно заглянула в дом, затем оглядела сухие прошлогодние травы, — и вдруг остановилась в своих исследованиях. Взгляд упал на брошенное гнездо в клумбе. 

Она отвела глаза, проглатывая ком в горле. 

А когда снова обернулась к императору, в беззаботной улыбке была лишь благодарность.

¹ Мэнь-шэнь (门神) — парные духи-хранители ворот, защищающие дом от злых сил. Обычно их изображают с оружием, но в классических вариантах Шэнь-шу и Юй-люй держат тростниковые верёвки, чтобы ловить духов.