Томбойка и Малой
Малой, немного насторожившись, оглядывая стол, чашки с чаем и интерьер кухни, пытался побороть мимолётную растерянность и выровнять перебивающееся дыхание. Томбойка уже сидела за столом, а её нежные руки, горящие молодыми цветками персика, прижимались к тёплой чашке. Встречая малого на крыльце, стылый и сухой зимний воздух успел охватить её ладони и щеки — оттого гостю и казалось, что с лица её не сходит смущение. Лёгкий румянец не покидал и лица малого.
Через несколько минут разговоры полились рекой. Растерянность, доселе гнетуще нависавшая в воздухе, испарилась в привычных для них обсуждениях. Но в этот раз было что-то особое и в её словах, и в её девственном, манящем теле; с каждым глотком всё более особое. Легким движением руки малой допил оставшийся на дне чашки чай, в котором виднелись частицы нерастворившегося порошка. Впрочем, это его уже не волновало: плывущий взгляд цеплял то грудь томбойки, то её пухлые, манящие губы, а её слова сливались в неразличимый поток чего-то, уже не имеющего значения.
— Я сегодня дрочил на тебя, — будто резким порывом ветра, малой сбил томбойку с мысли, закончив её монолог о домашнем задании.
«Работает!» — подумала она, радостно подрагивая ногой.
— Так вот, — не подавая вида продолжала, словно не замечая слов сходящего с ума гостя, — отец скоро вернётся с работы, надо поскорее закончить с этим параграфом.
Она схватила малого за плечо, рывком подняла со стула и поволокла в свою комнату. Тот снова растерялся, но, упав на кровать, пришел в себя. Пьянящий эффект чая отходил на задний план, крохотный член стоял неистово, а голову не покидали пошлейшие из самых пошлых мысли.
«И какая уж тут помощь с домашкой» — думал малой, пытаясь побороть эрекцию.
— Ну и чего ты разлёгся? — надменным тоном сказала томбойка, после чего запрыгнула на него сверху и игриво ударила подушкой.
Малой ответил тем же: спонтанная шалость вновь отдалила их от цели встречи. Точнее, так казалось ему. Томбойка, обратно, знала, что всё идет по её жестокому плану: продолжая валяться на кровати, с каждой минутой на них было всё меньше одежды.
«Неужели это правда, неужели это происходит со мной? — окончательно поняв, что ждёт впереди, радостно думал малой, — я дождался этого. Я не умру девственником.»
Томбойка заметила на его лице легкую улыбку и стянула последнее, что на нём осталось: уже изрядно подтухшие, мигающие коричневым черкашом трусы. Прикованный взглядом к её оголённой груди, малой потянулся к её губам. Оставалось всего пара мгновений, и их губы соприкоснулись бы — грохот отворённой двери, щелчок замка, грузные, скрипучие шаги, приближающиеся прямо к комнате, встревожили витавшую в воздухе романтику.
— Отца, что-ли, отпустили раньше? Срочно лезь в шкаф, — томбойка набрала в руки всю его одежду, бросила её под кровать, толкнула малого в сторону шкафа и укрыла своё налитое страстью тело одеялом.
Стараясь вдохнуть как можно больше воздуха, чтобы задержать растерянное и испуганное дыхание, малой осматривал шкаф: два летних платья томбойки да странная коробка в углу — все постояльцы и один незваный гость. Руки малого тряслись, двигаться старался тихо, неутомимо смотрел в щель и ожидал, когда в комнату зайдёт отец томбойки.
Дверь резко распахнулась, а в комнату вошёл запыхавшийся ероха.
— Я тебя заждалась уже, — начала она в слух, а после, с каким-то невероятно презрительным выражением лица, закончила в уме, — ух, еще немного, и я бы с ним поцеловалась.
Недоумение громом гремело в голове малого, обида могла бы вырваться наружу криком, но стыд и страх гвоздём вбивали его в этот ветхий шкаф. Томбойка скинула с себя одеяло, снова оголяя своё страстное стройное тело, а ероха стремительно раздевался у кровати. В немой истерике, всё еще отрицая происходящее, малой то проклинал её, то упорно пытался проснуться: щипал себя за руки и с силой закрывал глаза, ожидая очутиться в своей кровати. Но каждый раз возвращался в этот кошмар. Каждый раз, открывая глаза, ероха был всё ближе к томбойке. Раз — и он уже на кровати. Два — на его огромном члене презерватив. Три… Малой заплакал, скрывая свои всхлипывания под стоны томбойки и шлепки на кровати. Несмотря на всю бурю эмоций, бушующую в голове юного куколда, его маленький член продолжал уверенно стоять — сильным оказалось средство, хотя малой всё еще не понимал, в чем причина, поэтому и родилась одна краткая мысль среди всего урагана в голове: «неужели и правда куколд?»
Слёзы падали на шероховатую фанеру шкафа, впитывались в нее. Истерика, возбуждение — еще немного, и его сердце выскочило бы из груди. Продолжая плакать, он схватился за член и начал надрачивать. Слёзы падали и на него, но малой тщательно рассматривал подробности соития молодой пары. Зрачки, привязанные к члену ерохи, послушно двигались вслед за фрикциями, а слезливые всхлипывания сменялись на тихие стоны. В какой-то момент малой дышал уже так громко, что рисковал быть услышанным. Благо, ероха был сильно увлечён телом своей молодой подруги.
Малой резко простонал и накончал на оба платья томбойки. В этот раз не услышать странные шорохи из шкафа было невозможно: ероха остановился и оглянулся на него, не заметив ехидную ухмылку томбойки.
— Что там за звуки?
— Мышь наверное. Продолжай, не обращай внимания, — улыбчиво ответила томбойка.
Мышь. Еще больше захлестнули обида и отчаяние голову малого, после того, как он закончил. Он резко сорвал с вешалки платье томбойки, прикрылся им, вырвался из шкафа и в изнурительном, истеричном плаче побежал к выходу, перебирая ногами и вскрикивая «я не куколд!».
Физиономия ерохи обрела неописуемые словами эмоции, томбойка же невозмутимо проговорила, продолжая скакать на члене:
— Надо же, и правда, кто-то там сидел.
Вырвавшись из обжигающего ада прямиком в леденящую зиму совершенно голым, малой, леденея у крыльца, натянул на себя летнее платье томбойки и, то на одной, то на другой мёрзнущей ноге, поскакал к дому.
«Я не куколд», — маразматично повторял он, подпрыгивая в полупрозрачных кружевах, собирая на себе косые взгляды и случайных, проходящих мимо людей, и возвращающегося с работы отца томбойки, а свежие слезы снежинками замерзали на его тёмных ресницах.