Том 3 / Глава 56
После отчётного концерта начались каникулы. Для большинства студентов это значило полную свободу от учебников и аудиторий…но не для тех, кто учился на танцевальном факультете.
Хореография, растяжка, станок — они никуда не исчезли. Просто нагрузка стала меньше, а занятия сместились в первую половину дня.
Хёну привык попадать домой глубоко после заката, а теперь запросто возвращался в обеденное время.
Особенно радовался Гютэ.
— Мама дома!
Маленькая фигурка стремительно бросилась к входу, едва Хёну переступил через порог.
— Не носись, упадёшь.
Тихо одёрнул омега, одной рукой удерживая малыша, который впечатался в его ноги.
Задрав голову так высоко, что казалось — вот-вот запрокинется, малыш кивнул.
— Не буду.
Сказано это было таким серьёзным тоном, точно он давал клятву на крови, обещая избегать всех опасностей ради того, чтобы больше никогда не разлучаться с «мамой». Его лицо стало напряжённо-сосредоточенным, как у рыцаря, что только что принял важнейшую миссию.
— С возвращением, мама.
Мальчик уже несколько раз получал разъяснения: Хёну — не «мама», обращаться стоит иначе. Но, словно птенец, запечатлевший в памяти первый встреченный образ, ребёнок упрямо держался своего.
«Хотя бы папой называл. Почему именно мама?»
Хёну допускал, что корень недоразумения — в цвете его волос. Ещё до их отношений с Киуном он как-то заметил на пиджаке того несколько чужих рыжеватых волосков. Может, такие ему по вкусу? Вероятно, бывшая была рыжей. Вот малыш и путался.
Ругать ребёнка не приходило в голову. Да и Хёну не чувствовал, что вправе проявлять строгость, позволительную настоящему родителю. Пока его стратегия заключалась в простом присутствии: наблюдать, узнавать, быть рядом. Маленькие, почти невидимые шаги.
Одну из гостевых комнат переоборудовали в детскую. В другую поселили няню с постоянным проживанием. Киун, сжав зубы, проглотил это решение. Его первоначальное желание отселить малыша разбилось о непоколебимое сопротивление Хёну. Малыш остался здесь.
Примечательно, что самому Киуну Гютэ не удосужился дать никакого семейного титула.
— Господин Хван не с мамой?
Ребёнок заглянул за его спину, изучая пустое пространство в прихожей.
Слышать столь формальное обращение из маленьких уст было странно и несколько грустно. Но предложения называть Киуна как-то иначе Гютэ отклонил. Мальчик не являлся капризным — напротив, он поражал самостоятельностью и смышлёностью не по годам. Но в нём угадывался стержень, твёрдая принципиальность: раз решил, значит, так и будет.
— Он ещё на работе.
Спокойно ответил Хёну, снимая обувь.
— Тогда заходи, мама! Мне надо многое рассказать.
Мальчишка схватил его за руку и потянул вглубь квартиры с видом хозяина дома. Усадил на диван и устроился напротив, скрестив ножки.
Начался обстоятельный доклад: он сам почистил зубы; посмотрел одну серию мультиков, хотя хотел две, но няня сказала, что нельзя; поиграл в машинки; поел кашу и овощи. Из всех ему больше всего понравились брокколи — из-за схожести с маленькими деревьями.
Гютэ говорил быстро, с серьёзностью сотрудника, докладывающего начальнику о подвижках в проекте. Жаловаться не любил и старался сообщать только то, что считал важным.
— А ещё…Таль погрыз мой пластилин…
Он нахмурился, вспоминая случившееся.
— Но я не сержусь. Он так вкусно пахнет, что я однажды и сам его попробовал. На вкус он…совсем не вкусный. Горький и противный. Но пахнет ведь хорошо! Почему так бывает, мама?
В его больших доверчивых глазах читался самый настоящий философский вопрос о несправедливости мироустройства, о пропасти между обманчивым ароматом и суровой реальностью вкуса.
— Ну, так бывает…
Начал Хёну, больше думая вслух, чем поучая.
— Яркая ягода иногда оказывается кислой, а неприметное яблоко — сочнее всех остальных. Главное — не бояться пробовать новое. Только с умом: как настоящий следопыт, сначала выясняй, что годится для живота, а что лишь для глаз и носа. Пластилин как раз из второй команды.
Кот на удивление быстро привык к ребёнку. Сначала Хёну переживал, что Таль заревнует, будет шипеть или прятаться от нового жильца, но всё вышло иначе. Тот, поначалу державшийся настороженно, вскоре сам стал приходить в детскую, укладывался поблизости и с интересом наблюдал, как Гютэ строит из кубиков что-то своё важное.
Правда, когда маленькие пальцы тянулись к усам или хватали за хвост, терпение Таля заканчивалось. Он недовольно дёргал ушами и уходил на шкаф, откуда мог безопасно контролировать происходящее и сохранять достоинство. Но каждый раз возвращался — будто признавал:
«Что ж, этот неуклюжий котёнок без шерсти и когтей явно нуждается в перевоспитании. Но раз моему человеку он нравится, то я готов его терпеть».
Одной из важных инициатив стало предложение Хёну не искать новую няню, а связаться со старой — той, что знала Гютэ с младенчества. Женщина откликнулась сразу и буквально спустя неделю въехала в их квартиру. Позже, когда немного освоилась, она честно призналась:
— Я места себе не находила, сердце изболелось, когда узнала, что юного господина отправляют к отцу, в совершенно незнакомое место. Очень благодарна, что вы меня позвали.
От неё Хёну узнал о Гютэ гораздо больше: о его прошлом доме, о том, как он рос. И даже самые странные его привычки вдруг обрели понятные причины.
— Госпожа хоть и не занималась им лично…
Рассказывала няня, аккуратно складывая детские вещи в комод.
— Её ключевой фразой было: «Он должен вырасти достойным альфой». И с первыми же осмысленными словами начались занятия. Ну, знаете, разные репетиторы приходили в дом…
— Не рановато?
Няня слегка смутилась и бросила на него быстрый настороженный взгляд. Она ещё не знала, что можно говорить при новом хозяине, а о чём лучше промолчать.
— Ну…юному господину вроде нравится учиться. Он быстро схватывает.
Хёну это заметил. Гютэ тянулся к знаниям: задавал вопросы, экспериментировал, пытался понять, как устроен мир вокруг него. Но сейчас, после переезда, по сути, оставался без дела.
Как-то вечером, когда ребёнок уснул, Хёну пригласил няню на кухню, налил ей чаю и завёл разговор:
— Я думал отдать его в частный детский сад.
— Но зачем, господин Хван?
Женщина тут же напряглась.
— Я же вполне с ним справляюсь.
Тот поспешил её успокоить.
— Дело не в том, что вы плохо справляетесь. Вы прекрасно о нём заботитесь. Просто…ему нужно общение со сверстниками. Индивидуальные занятия — здорово, конечно, но ребёнку важно видеть других детей: играть с ними, конфликтовать и мириться, учиться договариваться.
— В теории — да. Но он обычно держится особняком. Не слишком интересуется другими.
Это омегу и тревожило.
— Я поизучал информацию и узнал, что недалеко отсюда есть частный сад с уклоном на иностранные языки. Судя по всему, ему это нравится.
Воспоминание о вчерашнем дне заставило Хёну улыбнуться. Вернувшись домой, он удостоился чопорного «welcome home, mother», а Киун — делового «sir». Формальность по отношению к последнему так рассмешила Хёну, что он не сдержался и, набросившись с щекоткой, вмиг превратил юного лингвиста в беспомощно хохочущий комочек.
— Пожалуй, вы правы. Юный господин уже знает много английских слов, даже пару песен может напеть. Иногда играет и тихонько что-то бормочет себе под нос.
— Вот и прекрасно. Я попрошу Киуна связаться с директором и узнать насчёт свободных мест.
Подвёл итог Хёну.
— Как скажете, господин Хван.
Поклонилась она.
Он помолчал пару секунд, затем добавил:
— Я также подумывал отдать его в спорт. В его возрасте важно развивать тело не меньше, чем ум. Он посещал какие-то секции раньше?
— Нет. Но по утрам мы делали зарядку…
— Ну вот.
Задумчиво протянул Хёну.
— На мой взгляд, важно куда-то направить его энергию.
Женщина посмотрела на него с лёгкой тревогой:
— Вы хотите отдать его на балет?
Хёну искренне удивился. Такой вариант даже в голову не приходил.
— Ох, нет. Точно нет.
Усмехнулся он, качнув головой.
Няня шумно выдохнула, заметно расслабившись, но почти сразу спохватилась, что могла прозвучать грубо.
— Не поймите меня неправильно, господин Хван. Просто этот вид спорта…ну…очень сложный, верно? Как гимнастика или фигурное катание. Моя доченька ходила в детстве около года на спортивную акробатику. Насмотрелась, как наши на чемпионатах выделывают всякие трюки, и тоже захотела. Так вот, тренер страшно их отчитывала, заставляла маленьких девочек ограничивать себя в еде, а иногда могла и отлупить. В итоге я не выдержала и забрала её.
Хёну прекрасно понимал, о чём она говорила. Профессиональный спорт жесток, требователен, выдавливает из ребёнка силы вплоть до последней капли. Он сам прошёл через это, видел, как ломались спины, характеры, а порой и судьбы. И не желал другим пройти такой путь.
— Знаете…
Он опёрся ладонями о столешницу.
— Не хочу решать за него. Пусть он ещё мал, но, думаю, стоит спросить у самого Гютэ.
— Он ведь может сказать, что спорт ему совсем не интересен…
В её взгляде читалось не только ожидание ответа, но и немой вопрос: «Как тогда поступите, господин Хван?»
Хёну замолчал и нахмурился. Должен ли родитель настаивать, превращая заботу в принуждение? Вести за руку туда, куда не хочется, оправдываясь благим «надо»? Нужно ли методично предлагать варианты, как товары на полке, в надежде, что что-то приглянется? Или, услышав чёткое и осознанное «нет», отступить, уважая хрупкую, но уже существующую волю?
От нахлынувших раздумий виски сдавило знакомыми тисками. Мигрень. В последнее время она стала верной, хотя и нежеланной спутницей, особенно в те моменты, когда он пытался разгадать не имеющий ответа ребус под названием «как быть хорошим родителем». Каждый выбор напоминал выход на сцену без репетиции: ошибки недопустимы, а уверенности катастрофически мало.
О, как же иногда Хёну не хватало той лёгкости, что присуща Киуну. Он умел обескураживающе просто относиться ко всему. Плыл по течению, не тратя сил на борьбу с воображаемыми препятствиями, и хладнокровно брался за вёсла лишь тогда, когда что-то возникало на пути.
Мысленно он вернулся в недавнее прошлое: из зала — на пары, с пар — на смену в кафе. Сон на ходу, перекусы чем придётся, вечная гонка со временем и борьба с нехваткой средств. Теперь всё позади. Работать не нужно. Финансовые тяготы с его плеч перекинул на себя Киун. А значит, освободившиеся внутренние ресурсы он может, нет, даже должен, направить сюда.
Сын Киуна.
Сын его мужа.
Сердце отозвалось раньше разума — сжалось в груди то ли от страха, то ли от переполняющей нежности.
«А значит, он и мой сын тоже…»