Толчок

Даня примерно понимал, что такое демонстративное поведение. Чай, не первый день на свете жил. Знал также, что на дешевые провокации Ильи мог повестись только кромешнейший дурень.

Но в полчетвертого, в стык между тем, что еще называют ночью, и тем, что уже называют утром — Даня ехал в эконом-такси. Тыкал в телефоне — «ебланище», «уебан блядь», «какой же ты пидор» — и каждый раз стирал. Наверное, игнор Илюхиного «днчк зпберм мн пжжжж я в тпкую пзду уебн», «счсс н такс скмну», «эт пздц не шуткм кажтсч я умрц», «корочк адресрчек» — будет даже обиднее. Даня представлял: сопел бы сейчас в кровати, как и положено всем нормальным людям в такое время, и ни от каких уведомлений не просыпался. И никуда не перся. Никого спасать. Ну не умрет же Илья в самом деле — ну выкинут из клуба, ну протрезвеет на холоде, сам себе такси вызовет. Даня же ему не мама. Даня вообще — никто.

Но Москва была темной в цветных вывесках, почти пустой, снежно-сопливой, и таксист несся как скорая на вызов, и Даня теребил в кармане упаковку активированного угля.

Наврал. Сам себе наврал. Написал все-таки «Ты где?», когда уже выкатился из машины, показал охраннику паспорт, бросил куртку на пол в гардеробе и протолкался плечами к барной стойке. Народу оставалось немного — до пяти утра тусят самые стойкие, но самые шумные, бухие и невыносимые, и искать Илью в унылом месиве под дегенератскую прямую бочку казалось не только тупо, но и опасно для здоровья.

Илья прочитал мгновенно. Будто сидел молился на этот чат. И ответил мгновенно — «в толчк ж».

— Извините! — Даня обратился к бармену, пытаясь перекричать музыку и угомонить желание что-нибудь разбить. — Не подскажете, где здесь уборная?

У зеркала Даню испугалась девушка. Может, самого его присутствия, может — голоса:

— Ну где ты там умираешь, чудовище?

Последняя кабинка промычала. Дверь отчаянно раскрылась и влетела в стену, как откинутая ногой.

Илья у толчка даже не сидел — он на нем лежал, обнимая. Чуть вздрагивал спиной, крупным хребтом позвонков под футболкой, в резком вертикальном свете особенно заметным. Вообще весь, казалось, дрожал — и руками, и коленями.

— Поднимайся давай.

Илья чуть приподнял голову, повернул лицо — красное, мокрое до самых корней волос, взглядом мутное.

— Топиться пытался? — спросил Даня, аккуратно садясь на корточки рядом и резко выдыхая, чтобы выбить из носа едкий сладковатый запах рвоты.

— Не-е. Умываться… Не здесь, в раковине. Не… не особо помогло.

Дрожь схватила даже его челюсть, тонкую глянцевую нижнюю губу.

— Во-первых — ты ебланище и я тебя ненавижу. Во-вторых — встали.

— Я не… встану.

— Куда денешься.

Даня раздал пару пощечин — совсем слабых, едва ли болезненных. Потянул за волосы, приподнимая чужое лицо к свету. Илья рассмеялся — прыснул, как школьник на уроке про многочлены, будто что-то смешное произошло. Забликовал ровными белыми зубами в какой-то почти блаженной улыбке.

— А ты че во время секса так не делаешь?

— Ты можешь не быть… — Даня даже задумался, как его назвать. Мудаком? Тупицей? Идиотским напыщенным петухом? — Ты можешь не быть собой хоть одну сраную секунду?

— Не, кис. Я таким уже родился.

Даня попытался его поднять, и Илья повис на нем тяжеленным неподвижным трупом. Продышал спиртом, совсем не пытаясь помочь вырулить из кабинки:

— А я думал, ты не приедешь. Думал… тебе вообще похуй на меня. А ты тут. Я думал, мне приснилось. Есть в тебе ещ-ще что-то… типа… человеческое.

— Круто, Илья, в курсе держи. Сколько ты весишь?

— А вот это тебя… еб-бать не должно.

— А уголь я как считать буду?

— С божьей помощью.

Дане хотелось повыть. Побиться головой о раковину или хотя бы засунуть макушку под струю воды. На пол его бросить — типа, дальше сам. Уехать. Не приезжать. Завтра, то есть уже сегодня, вообще-то, спектакль, вставать рано, если в принципе получится лечь, и перед такими событиями полагается беречь нервную систему, а не таскать на себе всяких. Не обонять блевотину, перегарище, пот, дезодорант, парфюм его выебистый, шампунь с елками на этикетке. Не вот это вот все. Но Даня на глаз прикинул — отсчитал шесть таблеток. И даже хотел запихнуть их в него сразу горстью — остановился.

— Держи, — скомандовал Даня, и Илья поймал таблетку мокрыми губами. — Запивай. Ага. Вторую.

Он заржал на четвертой, роняя капли за шиворот. И смеялся долго, и сам не мог объяснить, что смешного, только квакал, скрипел, выхаркивал какие-то звуки. Отдышавшись, две допил зараз. Повернулся — Дане сначала показалось, потерял равновесие — и снова повис, вжимаясь грудью в грудь, уронив на плечо подбородок.

— Такое я уебище, бля.

— Это правда.

— Не заслужил тебя.

— Тоже правда.

— И, кажется, выблюю весь уголь сейчас.

— Только попробуй.

Даня его ненавидел почти серьезно. Его, себя, всех. Всю эту дичь, что уже несколько месяцев творилась: Илья говорил «хаха-хихи, секс по дружбе», а потом вот в такое говно втаскивал за шиворот. И Даня тоже хорош — ничего, значит, серьезного, так, чесалка для эго, закрывашка для гештальта еще универского, когда впервые на Илюхино кино наткнулся — и вот это. Руки на Илюхиной спине — и по позвонкам как по четкам.

— А ты чего приехал-то? — спросил Илья тихо, пристыженно.

— Если бы ты умер, полезли бы проверять твой телефон. И увидели бы, что ты мне писал, и мне бы еще влетело. А мы сезон не отсняли.

— Такой ты… продумáн, во. Пиздануться.

— Да ты уже пизданулся.

— Не без этого.

Так и стояли — вернее, Даня стоял, Илья висел. Позволял себе спину гладить. Дышал громко и чуть-чуть кусал за ухо. Мокро, слюняво.

— А ты чего в женском-то?

— Белье? Не угадал, сегодня депрессивные семейники.

— Толчке.

— А. Ну так они… чище всегда, — Илья хохотнул чему-то своему и продолжил невпопад. — А ты меня одного домой не отправляй. Я такси заблюю. И не вылезу. И умру. И тебе влетит.

Где-то громыхала прямая бочка. Давил на глаза свет. Илья щекотно выдохнул и спрятался носом в основание Даниной шеи.