Точка тишины

Паша Дубенской зашёл в фойе «Октябрьской». Снял капюшон, расстегнул молнию на болоньевой куртке. Затем тряхнул плечами, сбрасывая с шелестящей ткани осенний дождь, и неспешно подошёл к стойке.

На ресепшне дежурила Ежинка. Пепельноволосая хрупкая девчушка с серыми глазами и мефедроновой челкой. По паспорту, вообще-то, её звали Алисой, так было написано и на золотистом бейджике девушки, но Дубенской привык называть подругу настоящим колдовским именем.

Увидев Пашу, Ежинка встала и улыбнулась.

— Привет, — сказала она и положила на стойку электронную карточку-ключ. — До восьми часов белый номер свободен. Потом придёт уборщица, будет готовить его к заезду гостей. Так что постарайся раствориться чуть раньше, чтоб тебя не заметили.

— Конечно, — кивнул Дубенской. — Никаких следов. У тебя найдётся бумага, игла и чёрная ручка? Ну или хотя бы карандаш?

Ежинка наклонилась к столу. Поискала в ящиках.

— Фломастер подойдет?

— Подойдёт, — сказал Паша. — Благодарю.

Забирая ключ и остальные вещи, он наградил девушку едва заметным поклоном — коротким движением головой, внешне похожим на японское «эсяку».

— Спокойствия и тишины тебе, музыкант, — произнесла Ежинка и ответила тем же жестом.

Дубенской зашёл в лифт. Поднялся на свой этаж, прошёл по длинному коридору с красным ковром и, подойдя к нужной двери, открыл её карточкой.

В белом номере уже горел свет. Было тихо, как в морге.

«Ну что ж… — подумал Паша и сделал глубокий вдох. — Тянуть не будем. Поговорим сразу».

Он разулся, снял мокрую куртку и бросил её на кровать. Туда же кинул футболку и остался в одних штанах. После этого Паша расчистил пространство номера — отодвинул к стене диван, журнальный столик. Убрал в сторону торшер. Когда стало чуть посвободнее, Дубенской уселся посреди комнаты — перед белоснежной стеной.

Прислушался.

В тишине говорили тысячи голосов.

Они были внутри его головы — охотники и дикие звери, таёжные боги и ветхозаветные ангелы. Японские мастера кендо, немецкие философы-мистики, учителя психологии, староверы, священники, колдуны, бесы, все пойманные за жизнь сущности и конечно же, музыканты. Все они говорили одновременно и сводили Пашу с ума, потому что говорили не в ритм. Это был уж не хор, а какой-то базар. И сегодня ночью Дубенскому предстояло стать требовательным дирижером, чтобы это исправить.

Первые полчаса он просто сидел и глубоко дышал, закрыв глаза. Старался ни о чем не думать, но это было почти невозможно, учитывая сколько эмоций, идей и образов накопилось за пару месяцев. Голова Паши была словно захламленный пыльный балкон, и её нужно было проветрить, прежде чем приступать к главному.

Когда мысли чуть успокоились, Дубенской решил, что пора.

Он достал из кармана штанов монету — заветную юбилейную «десятку». Положил её сверху на лист бумаги и аккуратно обвёл фломастером. Затем убрал и плотно заштриховал получившийся круг — так, чтоб внутри не осталось ни единого белого пятнышка. После этого Паша встал и с помощью иглы прикрепил лист бумаги с получившимся черным кругом к стене.

Усевшись вновь посреди комнаты, по-восточному поджав ноги, Паша посмотрел в чёрный круг, сфокусировав на нём всё внимание.

И чем дольше он это делал, тем громче звучали сущности.

«Смерть — это ключ, открывающий двери к истинному счастью» — как всегда первым заговорил Моцарт. И в тишине гостиничного номера загрохотал оглушительный реквием.

«Медленно умирает тот, кто не слышит музыки, — говорил Пабло. — Кто не может найти гармонию. Кто разрушает свою веру в себя и проживает дни с постоянными жалобами, уничтожая саму любовь».

В реквием пробились звуки чаранго и напевы южноамериканских индейцев.

«Самая большая потеря — не смерть. А то, что умирает, пока мы живы. Never give up!» — раздался голос восточного Гарлема. И на классическую музыку сверху лег бит.

«Проще найти мужчин, что готовы добровольно пойти умереть, чем тех, кто умеет выносить боль с терпением» — сказал первый среди равных. И стены гостиницы задрожали от баса — от железной поступи легионов, и где-то вдалеке прозвучал римский рог.

Всё это происходило в абсолютной тишине. Дубенской сидел молча и неподвижно. Вглядывался в круг на стене, и когда зрение чуть мутнело, Паше мерещилось, будто круг начинал сиять. Казалось, что свет и тьма менялись местами, белые стены становились черными, а нарисованная фломастером точка наоборот — оставалась единственным источником освещения. Проблеском в конце тоннеля. Она пульсировала, будто живая, в такт звучавшей в голове музыке. Постоянно меняла размер, то сжимаясь до игольного острия, то наоборот разрастаясь до гигантских масштабов.

Песни призраков звучали всё громче, громче, громче… Пока наконец черный круг на стене не вспыхнул и не стал восьмиконечной звездой.

И тогда наступила тишина.

***

Он сочинял всю ночь. Записывал ноты в тетрадь, подбирал слова, выстукивал пальцами темп. Голоса в голове были послушными. Они звучали синхронно, дополняя друг друга. И белые стены казались Дубенскому теперь разноцветными.

Паша сидел так долго. Не глядел на часы. И поэтому даже не заметил, как на улице рассвело. Потеряв ход времени, Дубенской вслушивался в то, о чём поют ему таёжные боги и ветхозаветные ангелы. О чем говорят голоса аристократов и выходцев из городских трущоб.

Пока в коридоре не раздались шаги.

— Чёрт, — сказал Паша и глянул на циферблат. Стрелки показывали пять минут девятого.

Только теперь он вспомнил о предупреждении Ежинки. Окинув взглядом номер, Паша вновь тихо выругался.

За дверью послышалась возня. Пикнул электронный замок.

Дверь открылась.

***

— И ты представляешь, Алисонька! Уже третий раз такая история! — стрекотала уборщица. — Я главное иду по коридору, и слышу: играет откуда-то. Такая музыка страшная, тихая. И прям до мурашек пробирает. Подхожу к номеру. Слышу — оттуда. Прямо из-за двери! Открываю… и ничего. Пусто. Никакой музыки и нет никого. Только покрывало на кровати мокрое чуть-чуть. Я тебе как есть говорю, Алисонька! У нас в гостинице завелось привидение! Надо батюшку звать.

Ежинка зевала, слушала и кивала.

— Надо-надо, — даже не спорила она. — У нас тут столько народу. Чёрт пойми кто ночует. Энергетика представляете какая?

— Вот и я о том! — сказала уборщица. — Надо освящать тут каждый угол! От всяких бесов полуночных.

Ежинка вновь зевнула. Потерла глаза. А затем вдруг вспомнила кое-что важное. Открыв ящик, она проверила электронные ключи.

Карточка от белого номера была на месте. Сверху лежал фломастер.

«Да ты и впрямь призрак, музыкант» — подумала девушка и улыбнулась.

Дубенской растворился, как и обещал. Не оставив следа.

Октябрь 2024. Лин Яровой // Больше рассказов здесь — https://t.me/lin_yarovoy