Точка невозврата
𝐸𝑙𝑖𝑥𝑧'𝑠🦄— Ты конченый мудак!
— Отъебись, истеричка ебаная!
— Как ты меня назвал?! — рука чистокровной моментально поднялась и отвесила сочную пощёчину парню напротив, да так, что остался яркий красный след.
Парень ошалел от такой силы и застыл. С виду Оливия казалась маленькой, слабой и хрупкой девочкой, а на деле была совсем не слабой и далеко не хрупкой. За всю свою жизнь Готье понял: злая женщина — страшная женщина. Брум откуда-то узнала адрес зала, в котором он тренируется, пришла прямо к концу и сразу давай обвинять его в чём-то. А он-то совсем ничего не понимает! Вот они и стояли, обмениваясь «любезностями» до этого момента.
— Всё из-за тебя! Ты во всём виноват! — голос девушки сломался, утратив всю самоуверенность. Теперь он дрожал, а сама она выглядела так, будто сейчас наплачет целое озеро слёз.
— Боже, о чём ты вообще? Что я уже успел натворить, сидя дома?
— Не говори, что ты даже не знаешь, что с ним!
Брум взяла себя немного в руки, и в её голосе снова послышалась прежняя сталь. А Хитклиф просто смотрел на неё, потупив взгляд, искренне не понимая, чего от него хотят в воскресный вечер — в единственный день, когда он может сполна насладиться жизнью.
— Из-за тебя Оливер попал под машину! Он теперь лежит в больнице. Понимаешь, в каком он был ужасном состоянии?! Врачи считают чудом, что он остался жив после такого мощного удара и такого количества пролитой крови! А всё это из-за тебя! Ты его довёл в тот день и оставил под дождём!..
Оливия ещё что-то продолжала говорить, но парень её уже не слушал. От шока он застыл на месте, не в силах пошевелить limb'ами. Он не то что не мог выдавить из себя ни единого слова — в его голове мысли шли кругом, отказываясь принимать правду.
Всё же Оливер был ему другом, хорошим другом. Он всегда прикрывал, помогал во всём, и Готье ценил его. А в тот день...
Наверное, он слишком вспылил. В тот момент в нём бурлила ярость на Оливера, но из-за чего? Что тот сделал такого? На это Хитклиф не знал ответа. Будто в один миг его подменили, и это вовсе не он произносил те слова... Хотя кого он обманывает? Он всё прекрасно видел: видел, как в чужих глазах наворачивались слёзы и с каким трудом Оливер их сдерживал. Ещё и те жестокие фразы... Хитклиф ведь специально не подбирал выражения. Хотел, чтобы Оливер что? Снова тупик.
— Если ещё хоть раз к нему подойдёшь, я лично тебя кастрирую, Хитклиф, — с этими словами она развернулась на своих невысоких каблучках и пошла прочь.
Хитклиф так и остался стоять на месте, хоть чувства и начали понемногу возвращаться. На ватных ногах он кое-как дошёл до ближайшей скамейки и, усевшись, поднял голову к небу. Погода, которая ещё минут пятнадцать назад была хорошей и солнечной, уже стала куда темнее и грознее. Небо захватили темно-серые тучи, закрывая собой всю красоту солнца.
Погода была точь-в-точь как пару дней назад. Лёгкий дождь начал моросить, заставляя слегка трепетать ветви на верхушке одного из дубов. По виду это было одно из самых старых деревьев здесь. Казалось, сначала посадили его, а уже потом вокруг появилась Октавия.
«Наверное, стоит навестить его...»
***
Облака снова насупились, небо понемногу чернело и затягивалось тучами, от солнца и след простыл. Казалось, что это уже паранойя — ведь подобное было будто совсем недавно.
Вдали гремел гром: вот-вот начнётся молния, а за ней и проливной дождь.
Зайдя в помещение больницы, можно было сразу почувствовать, как изменился воздух — он стал густым и тягучим, словно кисель. Проходя всё глубже по коридору, Готье ощущал, как на него давят белые стены, белая плитка под ногами, белый потолок и лампы, сияющие холодным светом. Вокруг пахло лекарствами, антисептиком и другими неизвестными препаратами.
От этого чистокровный поежился. В некоторые палаты двери были приоткрыты. Он понимал, что заглядывать неэтично, но любопытство перевешивало здравый смысл. Посмотрев в первую же палату, парень почти сразу пожалел о своём решение. Там находились доктор и довольно молодая девушка с бинтами на лице. Именно в этот момент врач снимал марлю, чтобы проверить процесс реабилитации. Казалось бы, красивая молодая девушка — что может быть не так? Но как только бинты сняли, взору предстало лицо с двумя дырочками вместо носа, походившими на змеиные, и следами запекшейся крови вокруг.
Кажется, врач что-то тихо сказал ей, после чего послышалось шуршание — скорее всего, он собирался накладывать новые бинты, ведь старые пропитались кровью.
Парень и представить себе не мог, что случилось с этой девушкой и что она сейчас чувствует. Навряд ли она была счастлива. За то мгновение, что он её видел, можно было разглядеть, как она судорожно сжимает простынь на койке, пока с другой стороны стоит капельница. Наверное, теперь она очень переживает по поводу своей внешности. Теперь у неё абсолютно новая жизнь — ведь кто бы что ни говорил, в мире до сих пор ценится внешность, и не каждый смог бы такое принять. Многим сразу становится противно от подобного зрелища, и они надеются больше никогда с таким не сталкиваться. Да даже про других говорить не надо: Готье и сам почувствовал отвращение и в душе надеялся больше никогда не встречать эту бедняжку. За такие мысли ему вдруг стало невыносимо стыдно.
Надо было идти дальше. Пару следующих палат были закрыты. Дойдя до другой, он заметил одинокую койку с пожилым мужчиной и медсестру, суетившуюся рядом с небольшим тазиком. Здесь он задержался немного дольше.
Девушка села рядышком и, намочив полотенце, поменяла компресс — нетрудно было догадаться, что у мужчины жар. Дедушка был подключён ко множеству непонятных аппаратов, и Хитклиф не заметил, чтобы он хоть как-то шевелился: ни пальцем, ни рукой, даже голову не поворачивал — лежал как солдатик. От этого мурашки бежали по коже. Медсестра закончила, взяла в руки небольшую книжку со стихами и начала читать их вслух. Вскоре дыхание старика стало размеренным, а глаза закрылись — кажется, заснул. Девушка встала, собираясь уходить по своим делам, но стоило ей направиться к двери, как приборы запели, а монитор, отвечающий за сердце, запищал с неимоверной громкостью. Женщина тут же забыла обо всём и подбежала обратно, параллельно нажимая на какую-то кнопку, а парень пошёл дальше.
Ещё несколько закрытых дверей, поворот направо, снова закрытая дверь, а следующая — слегка приоткрыта. Заглянув внутрь, он сразу узнал знакомого кудрявого парня, сидящего на кушетке и смотрящего в сторону. Сначала показалось, что тот смотрит в окно, но нет. Внутри оказался ещё человек, и не абы кто, а Кагер!
«Какого чёрта?! Что там забыл Леон?»
— Не переживай, ты обязательно успеешь поправиться к спектаклю, я уверен, — донёсся знакомый голос из палаты.
— Леон, а от чего ты без ума?
— От сцены. От танцев. От внимания зрителей, — негромкие, но такие уверенные слова доносились в коридор. — А ты?
— Я не знаю... Может, от истории Ахиллеса с Патроклом. От «Илиады». От Древней Греции, — немного замявшись, чистокровный продолжил: — И немного от тебя.
Хитклиф опешил от этих слов и сделал шаг назад. Казалось бы, обычный диалог, но в воздухе витала особая интимность. Он подслушал то, что никогда не должен был знать, и чувства от этого на душе были самыми смешанными. Этот разговор должен был остаться только между ними, а он так незаконно нарушил их личное пространство и теперь знал запретное.
Из палаты послышался тихий смешок. Кажется, не только Хитклиф немного завис. В это время Леон обнимает Брума и аккуратно запускает руку в его золотистые кудри, играя с ними и слегка оттягивая, а затем снова накручивая на палец. Теперь Готье мог без труда разглядеть лицо Леона, как и тот — его. Но балерун, вопреки всем ожиданиям, даже не задерживает на нём взгляд, хотя Хитклиф поспорить был готов, что тот прекрасно его видит.
Леон только чуть сильнее прижимает к себе больного, расплываясь в хитрой и самодовольной ухмылке, как настоящий кот, а после что-то ласково шепчет чужому уху, от чего Оливер начинает понемногу заливаться краской.
Кулак Хитклифа сжимается сам собой — да так, что на ладони остаются следы-полумесяцы от ногтей. Внутри завязывается неприятный узел, а в горле встаёт ком. Чувство такое, будто оторвали частичку души, в груди образовалась неприятная пустота, а в глазах закипала влага. Интересно, Оливер тогда чувствовал что-то похожее?
Только сейчас, видя другого рядом с кудрявым парнем, он начал осознавать, что сотворил. Какой же он мудак — Оливия была абсолютно права. Наговорил такой чернухи, бросил, подверг опасности, а теперь стоит перед дверью, разбитый тем, что рядом с Оливером кто-то другой. Но на что он вообще надеялся? Брум его ни за что бы не впустил назад, да и не простил бы — ведь прощать такого уёбка себе дороже...
***
Прошли выходные. Снова начало недели, снова понедельник, снова лицей — и снова они...
Все эти дни младший Хитклиф всё больше думал о том случае, о том, как неправильно он поступил с Оливером, о том, что увидел в больнице и что навсегда останется там — в белых стенах, спертом воздухе и давящей атмосфере.
Ему нужно было поговорить с Оливером. Он обошёлся с ним слишком жестоко. В который раз он убеждался, что Оливия была права. Он не должен был говорить ему тех колючих слов, не должен был толкать и в итоге оставлять одного. Видел ведь, что приближались тучи, но наплевал на всё и бросил его под ливнем. Лишился самого лучшего в мире друга... Боже, какой же он идиот.
На уроках Оливер, на удивление, сидел не с Ви, а с Кагером. Обычно он никогда не пересаживался от неё к кому-то из парней...
Ещё и оба целенаправленно его избегали: приходили за пару минут до начала занятий, сразу после звонка исчезали, даже на обеденном перерыве будто испарялись. Но чистокровный не был намерен сдаваться так просто.
Выловить Оливера удалось только в конце дня, перед последним уроком.
— Оливер! Подожди, пожалуйста!
Идущего впереди парня будто током прошибло — он резко остановился, словно прирос к земле за секунду. Идущий рядом Кагер тоже остановился, и по его лицу нельзя было сказать, что он доволен. В это время Готье в два шага догнал их.
— Оливер, я хотел бы поговорить, — он неуверенно берёт Брума за руку и поднимает глаза, встречаясь с таким знакомым океаном напротив.
— Нам разве есть о чём говорить? — с негодованием спрашивает тот, смотря теперь как-то отстранённо и без прежней теплоты. — Мне казалось, ты уже сказал всё, что хотел.
— Нет, я... точнее, там...
В одно мгновение язык начал заплетаться, слова — путаться, а в голове образовалась каша. Ему так много хотелось сказать, но в то же время сказать было совершенно нечего.
Оливер стоял и ждал, но, увидев, что парень отвёл взгляд, просто выдернул руку из ослабевшей хватки. Развернулся и ушёл. Молча. Но это молчание сказало больше любых слов.
Хитклифу оставалось лишь растерянно смотреть ему вслед.
От мыслей Хитклиф очнулся только тогда, когда ощутил резкую боль в носу и почувствовал, как по губам и подбородку стекает алая струйка, марая идеально белую рубашку. Задумавшись, он даже не заметил, как балерун подошёл и ударил его — да ещё как хорошо.
— Ты уже достаточно сделал, Готье, — в голосе Леона слышалась непривычная сталь, а глаза обжигали холодом. — Прекрати донимать Оливера. Ему плевать на тебя. Если хотел поиграть, ищи другую игрушку.
Развернувшись, он ушёл.
На губах Хитклифа сама собой расплылась улыбка. Кровь шла не переставая, а в голове уже гудело. Ему бы пойти в медпункт, но он стоит на месте и смотрит на удаляющуюся фигуру Леона, на его осанку.
А ведь всё с самого начала было из-за него.
Готье отказал Оливеру и так жестоко обошёлся с ним лишь потому, что его сердце и мысли были заняты другим. Уже долгое время он присматривался к балеруну и знал, что тот вовсе не такой милый пай-мальчик, каким кажется на первый взгляд. О-о-о, всё намного сложнее. Леон — сплошная загадка, его мотивы негласны, но Готье так сильно хочет их разгадать. Хочет понять, какой он на самом деле, о чём думает и чего хочет.
И этот миг после удара, когда Леон смотрел на него сверху вниз, этот лёд в его глазах... это лишь сильнее распаляло интерес. Подогревало желание узнать всё о балеруне и будоражило сознание. Словами не описать, как счастлив был Хитклиф снова увидеть эту запретную, темную сторону Леона — ту самую, из-за которой Кагер теперь «получает» от него и мирится с этим, ведь понимает, что заслужил. Это был его личный запретный плод, и с каждым разом хотелось вкусить его всё больше и больше.