Тьма коридоров Зимнего дворца

Романов давно боролся с Бенкендорфом. Отстранял от работы, давал меньше поручений, реже вызывал к себе. Все ради того, чтобы хоть раз стальной жандарм империи уехал домой вовремя. Николай Павлович никогда бы не подумал, что ему, Императору Всероссийскому, придётся буквально выгонять подчиненного из дворца ради отдыха и покоя последнего. Сюр да и только.

Излишний, даже болезненный, трудоголизм у Бенкендорфа начал проявляться аккурат после Восстания, о котором было не принято заикаться в стенах Зимнего. Не допустить, проследить, пресечь, запретить. Лишь бы кровавая смута на Сенатской не повторилась. Он работал на износ, видел, что императору это не нравится, но ничего с собой сделать не мог.

В очередной раз задержавшись в кабинете, Бенкендорфу приходит мысль затушить все свечи, кроме одной, той, что на столе. От нее будет меньше света, значит, меньше шансов разгневать императора, да и работать можно. Поднявшись со своего места, граф осуществляет задуманное. Останавливается перед дверью. Долго смотрит. Думает. Возвращается к столу, достаёт из ящика связку ключей, звенит, пока идет обратно к двери. Только заперев ее — спокойно выдыхает. Теперь у него действительно есть возможность работать без императорского недовольства и нравоучений.

Мраморные коридоры отдавали холодом, камень никогда не давал тепла, только пробирал неприятной зябкостью до костей. Николай привык, уже не ощущал даже визуальной прохлады от белого рисунка. Шаг его был ровен, но несколько задумчив, в руках тонкий медный канделябр с одинокой свечой, чей огонёк тревожно содрогался в предвкушении чего-то нехорошего. В очередной раз он направляется в крыло жандармерии, будучи уверенным в том, что снова застанет Бенкендорфа на своем рабочем месте.

По мере приближения к заветному кабинету брови монарха все сильнее поднимаются в изумлении. Из тонкой щели под дверью совершенно не было света. Неужели действительно послушался и уехал домой вовремя? На пробу дёргает ручку – ничего. Закрыто. Самодовольно улыбнувшись и выдохнув с облегчением, он продолжает свой путь. Но что-то внутри напряжённо дёрнулось. Резко остановившись на месте, император оборачивается.

Из-под двери виден слабый свет.

Чуть дальше, в темноте коридора, стоял караульный, к которому Николай поспешил подойти. При виде Романова мужчина, отогнав сонливость, вытянулся, вставая смирно.

— Граф Бенкендорф уехал домой? — властитель пытливо смотрит в глаза караульного, поджав губы. Ему не посмеют соврать.

— Никак нет, Ваше Величество, работает ещё, только дверь запер…

Монарх сдерживает себя, чтобы в порыве негодования не топнуть ногой. Ну что за ребенок! Закусив губу в метаниях и размышлениях, он снова поднимает взгляд на караульного:

— А у вас ключей нет?

— Есть, Ваше Величество.

Взяв у караульного ключ, император на цыпочках, будто вор, подобрался к кабинету и открыл дверь, тут же распахивая ее настежь, едва не задувая потоком сквозняка свечу в собственных руках.

Карие глаза, скрытые за тонкими стекляшками очков, в секунду взметнулись от листа бумаги на фигуру императора. Лицо Николая было мрачным, глаза искрились молниями и недовольством, ни намека на веселую улыбку, такую привычную и родную, которая могла хоть как-то сгладить ситуацию. Под убийственным взглядом граф поднимается из-за стола, дабы не гневать властителя своим невежеством еще больше.

— Ваше Величество, я… — граф предпринял попытку примириться, но в момент его осекли.

— Молчите, Александр. Вы же мне обещали больше не работать по ночам. Или теперь ваше слово ничего не стоит? Мне стоит делить ваши слова на ноль? — Николай медленно, опасно медленно, подходит к рабочему столу Бенкендорфа, осматривая его содержимое и владельца с нескрываемым разочарованием.

— Никак нет, Ваше Величество. Больше не повторится, — Александр смотрит куда-то поверх головы императора, лишь бы не встретиться с уничижительным взглядом голубых глаз.

— О, я уверен, что больше не повторится. Я ставлю ваше рабочее время на личный контроль, — для Бенкендорфа эти слова прозвучали как приговор о смертной казни. Нет ничего хуже, чем потерять доверие императора, а он потерял его в момент из-за собственной глупости. — Теперь, заканчивая свою работу в установленное мной время, вы будете сдавать мне все ключи от своего кабинета, — заметив попытку открыть рот, Николай хмурится и шикает, — молчать. Это приказ императора. Если вам необходимо и неймется, я оформлю его в письменном виде. Не волнуйтесь, я найду для этого время.

Бенкендорфа смутили слова Николая. Сейчас он чувствовал себя не столько униженным, сколько все же виноватым в проступке своем детском и неразумном.

— Я прошу прощения…

— Очень умно, граф, свечи задувать при приближении кого-либо. Но вы забываете, что я отец и знаю, как шкодничают мои дети в отсутствии присмотра. И сейчас вы ничем не отличаетесь от них. Я разочарован, Александр Христофорович. Сейчас же покиньте кабинет и сдайте мне ключи, — в подтверждение решительности своих намерений Николай задувает свечу на рабочем столе графа. Гореть остаётся только та, что у него в руках, — прошу на выход.

Смиренно склонив голову и последний раз глянув на свое рабочее место, Бенкендорф широким шагом покидает кабинет. У двери останавливается, ждет Николая, который плотно закрывает дверь, добровольно сдаёт личный комплект ключей.

— Утром получите у охраны. Вечером я лично зайду.

— Прошу прощения, Ваше Величество…

Николай игнорирует попытки Бенкендорфа извиняться, что приносит самому графу неприятное разочарование в самом себе и неприятную боль в груди.

Подвёл. Нарушил приказ. Нарушил обещание.

— Доброй ночи, граф Бенкендорф, поезжайте домой.

Кивнув и проводив взглядом удаляющуюся фигуру императора с единственным источником света, Александр чертыхается, оставшись в полной темноте. И почему он решил, что приказ не зажигать в его крыле свечей — хорош? Хотя сейчас холод и мрак коридора отражали его состояние. Идиот.