Тишина.

Я не умею говорить. Этого дара предков лишены все жители нашего комплекса. Мы родились в молчании, наши дети не плачут и не кричат. Мы молчали всю жизнь и продолжаем сохранять тишину. Даже если бы мы и начали напрягать наши связки, никто бы не был услышан.

Наушники надеты на меня, на моих родителей, на моих друзей. Наушники надевают на младенцев, в наушниках умирают старики. Наш родной язык – язык жестов. Мы слышим музыку, речь, звуки. Но это лишь в наших радиоприёмниках и плеерах. Мы всё понимаем, но ничего не говорим.

Когда я был маленьким, бабушка включала мне крики птиц – ворон и козодоев. Тогда я понял, что не люблю птиц, хотя никогда их и не видел. Бабушка также научила меня писать. Помню, как впервые выводил своё имя... Половина тетради была исписана: «Меня зовут Калеб». Когда я открывал рот, чтобы попытаться произнести «Калеб», бабушка трясла рукой и прикладывала указательный палец к губам.

Папа научил меня языку жестов, когда мне было семь. Один жест я и так уже знал – жест «тишина». Но и другое я схватывал налету, и уже к десяти знал больше тысячи жестов.

Моя мама была слепой – довольно нелёгкий недуг для жизни в нашем комплексе. Можно писать шрифтом Брайля, но это долго, сложно и неэффективно. Поэтому мама научила меня азбуке Морзе. Она сидела в кресле и отстукивала код на подлокотнике, а я отвечал ей, хлопая по её колену.

Я писал бабушке, я жестикулировал отцу и стучал по колену матери один и тот же вопрос: «Почему мы носим наушники?»

«Нельзя тревожить тишину» – отвечала бабушка. «Таков закон», – показывал отец. «Снаружи ужасные звуки, которые взорвут тебе мозг», – отстукивала мама.

Однажды мы с папой были на празднике. Сельскохозяйственный отдел отмечал рекордный урожай кукурузы, который смог бы с головой покрыть наши зимние расходы. На трибуну взошёл генеральный управляющий комплекса – мистер О’Нил. Он оглашал свою речь жестами, а на экране показывали субтитры. В наши наушники в это время включили гимн давно утерянной страны. Я смотрел на управляющего с неприкрытым шоком. «Почему он без наушников?» – спросил я у отца. «Ты говорил, что все должны быть в наушниках!»

«Он глухой», – объяснил отец. «Ему не нужны наушники».

Вдоль коридоров комплекса, наполовину погружённого под землю, стояли датчики шума. Они загорались красным, если вдруг кто-то пытался заговорить. Я видел это лишь один раз. Какой-то сумасшедший сорвал наушники. Я не слышал, как он кричал – в моих ушах играла музыка. Я только чувствовал вибрации в воздухе от его голоса. Они касались моей кожи и вызывали мурашки. Охрана здесь не нужна – я видел, как с десять прохожих скручивали безумца, затыкали ему тряпками рот... и всё это под старый блюз в моих наушниках. Тогда я понял, что звуки снаружи действительно кошмарны, раз этот парень начал кричать, как только услышал их.

Я окончил школу, когда моей бабушки не стало. С выпускного вернулся окрылённый и счастливый, но в доме царил траур. Мы старались плакать тихо, чтобы не тревожить тишину. Я никогда не забуду, как мы снимали с бабушки наушники. Они почти срослись с ней. Внутри раковин гноилось что-то зелёное, похожее не то на плесень, не то на споры. Меня тошнило каждый раз, когда я вспоминал об этом.

Я поступил в Обучающий отдел комплекса. Меня начали учить на пахаря. Я проводил долгие месяцы в поле Сельскохозяйственных угодий, под стеклянным куполом. «Те, кто за пределами Комплекса, не видят, что происходит внутри», – объяснял мне куратор жестами, – «стёкла затонированы». «Там кто-то есть?» – спрашивал я. «Дикие звери. Они издают шум. Нам надо молчать, чтобы не потревожить их». Больше эту тему мой учитель не поднимал.

Пока я учился растить кукурузу, я заметил что-то странное. Как будто за мной и другими студентами кто-то следит в поле. Сначала я думал, что это от той страшилки, которую мне рассказал куратор. Но потом я увидел того, кто наблюдал – это был охранник в штатском, с мощным шокером наперевес. Он иногда заходил в угодья, окидывал купол взглядом и уходил.

Когда я был один в поле, этот охранник подошёл ко мне с кожаным блокнотом. Он протянул мне его: «Ты знаешь морзянку?» Я удивился и написал: «Да, а что?». «Откуда?». «Мать научила».

Охранник долго и тяжело смотрел на меня, а я выглядел как невинный птенец. «Азбука Морзе опасна, она издаёт много шума, когда ты стучишь. Больше не используй её». Охранник забрал блокнот и ушёл. Через пару дней моя мама умерла. Тогда, в семнадцать, я даже и не подумал связать эти два события.

Мы остались с папой одни. Я месяц ходил, подключившись на несуществующую волну радио, и слушал белый шум. Я стал прогуливать учёбу, что возмущало и отца, и куратора.

У меня остался бабушкин плеер и мамин приёмник. Я всё ещё недолюбливал птиц, но продолжал пересушивать крики ворон и козодоев. Мне досталась в наследство огромная бабушкина коллекция записей природы, которую я никогда не видел. Я подолгу разглядывал диски и кассеты. Я изучал их устройство, извлекал плёнку, царапал бороздки. Мне было этого мало. Я начал разбирать и собирать плеер, я крутил ручки приёмника. Мне приходилось воровать отвёртки у механика в нашем поле. Я начал понимать устройство этих механизмов, делал схемы, рисовал даже некое подобие чертежей. Это увлекло меня настолько, что я начал смиряться с маминой смертью.

Один раз, когда я шёл на учёбу, меня остановил тот же охранник в штатском. Он грубо схватил меня за плечо и сунул в руки блокнот: «Зачем ты воровал инструмент у тракториста?»

По телу прокатился холод, но я держался уверенно: «Вы ошиблись. Я ничего не крал».

«Ты разбирал аудиоустройства в своей комнате и делал зарисовки. На кого ты работаешь?» Лицо охранника перекосила злость. А меня затрясло, хоть я и знал, что ничего не нарушил. Ведь нет правила, запрещающего разбирать технику уже умерших, верно?

Охранник не дождался моего ответа – он взял меня за локоть и потащил в отдел Охраны.

Я сидел в кабинете начальника отдела и дрожал от страха. Никогда ещё я не чувствовал такого ужаса... В моих наушниках играла старая новостная передача, но я не мог разобрать ни слова. Охранник стоял прямо у меня за спиной, а начальник смотрел мне в глаза. Второй сухо улыбался и говорил языком жестов, не опасаясь посторонних наблюдателей: «Что ты делал с приёмниками?». «Я разбирал их», – мне было тяжело двигать руками, – «только ради интереса!». «И всё?». Я кивнул. Начальник что-то долго обдумывал, стуча пальцами по столу. Не знаю уж почему, но он мне поверил. «Мы будем следить за тобой, чтобы ты не натворил глупостей», – показал начальник и тут же добавил, – «Я видел твои чертежи. Твой отец принёс их нам. Ты талантливый мальчик. Хочешь учиться инженерии?»

Я, конечно же, не отказался. Так, начальник Охраны замолвил за меня словечко, я перевёлся на радиотехнический факультет, и (думаю, это очевидно) больше никогда не общался с отцом.

На новой учёбе я познакомился с Беном. Он был любителем задавать мне философско-технические вопросы, на которые я, может, и хотел бы ответить, но незримое наблюдение мешало мне. «Как ты думаешь, почему мы не создаём новых радиопередач, а крутим только старые?» – писал он на полях моих черновиков. «Наверное, потому что тогда придётся шуметь», – отвечал я. «Но есть же синтезаторы, которые могут передавать звук напрямую под запись!»

Мне нечего было ответить. Я только жал плечами и нервно озирался. Бен спрашивал меня, почему мы не выключаем наушники, почему никто не попадает в Радиоотдел, почему детекторы шума не реагируют на вой диких зверей? А я не мог ему ответить и только грустно качал головой.

Бена повязали на моих глазах. Он пригласил меня к себе домой. Когда я вошёл в его комнату, я замер на месте. Бен сидел без наушников. Но он не корчился от боли, не плакал, не кричал. Он сидел за пианино и играл что-то, что я не мог услышать. Он улыбался мне, когда увидел меня.

Он улыбался, когда его скрутили охранники и увели в застенки Наказательного комплекса.

Я заперся в кабинке туалета. В моих проклятых наушниках смешивались тысячи голосов. Радио, музыка, крик ворон, шум дождя, агонический вопль. Я не мог выносить больше ни секунды этой адской какофонии. Я сорвал наушники одним движением, готовый лишиться слуха или, наоборот, услышать пение сирен.

Но ни того, ни другого не произошло. Когда шум крови рассеялся, я уже собирался упасть в обморок.

Тишина. Я никогда в своей жизни не слышал тишины. Мне казалось, что я вовсе потерял слух, настолько чудовищно пустым стало звуковое пространство. Я привык, что в наушниках всегда есть что-то. Моим молчанием был белый шум, но не меньше. Я не был готов к абсолютной аудиальной пустоте.

Но вот я впервые услышал свои шаги. Смыв унитаза. Мои связки непроизвольно дрогнули – я услышал свой собственный голос. Он был мерзким, хриплым и больным, но он существовал.

Моя злость на величайшую ложь не умолкала ни на день. Мой план был холодным, стальным, расчётливым. Я закончил учёбу. Я поступил на службу в охрану. С меня сняли слежку спустя пять лет. Начальник отдела любил меня. Я тайно запирался в туалете, чтобы слушать тишину, и никогда не забывать своих намерений.

Я ворвался в Радиоотдел с автоматом наперевес. Никто здесь не носил наушники. Они были частью одного заговора. Они шевелили губами, они умели говорить. Я расталкивал клерков, я стрелял в охранников, я шёл к студиям. Я рубил провода, я выдёргивал шнуры, я уничтожал пульты управления. Все должны услышать тишину. И даже если я отсюда не выйду, я должен дать хотя бы шанс для Комплекса. Люди должны снова научиться слушать. Люди должны вновь заговорить.