Тихий час
В безопасном доме пахло пылью, оружием и разочарованием. Воздух был густым и тяжёлым, как свинцовый плед. Единственным источником света служила тусклая настольная лампа, отбрасывающая длинные, пляшущие тени на стены, заставленные ящиками с боеприпасами.
Ты сидел(а) на скрипучей койке, зажимая ладонью окровавленную повязку на плече. Пуля прошла навылет, но боль была огненной и настырной, отзываясь эхом в каждом нервном окончании. Провал. Мысль билась в висках с пулемётной частотой. "Провал. Заложники. Никто не выжил."
Капитан Прайс стоял у зашторенного окна, отодвинув полотнище ровно настолько, чтобы наблюдать за безлюдной ночной улицей. Его силуэт, мощный и несгибаемый, в этой тесной комнате казался ещё больше. Он молчал уже больше часа. Молчал с тех пор, как они ввалились сюда, отстреливаясь от бойцов.
— Эй, Капитан, — твой голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине. — Скажите что-нибудь. Ругайтесь. Кричите. Что угодно.
Прайс не обернулся. Его пальцы сжали край подоконника.
— Ругаться? — его бас был низким и ровным, но в нём слышалось напряжение стального троса перед разрывом. — Ругаться бесполезно. Ошибки уже совершены. Люди мертвы.
Он, наконец, повернулся. В свете лампы его лицо было измождённым, а тени под глазами — глубокими, как овраги. Но глаза горели. Горели холодным, яростным огнём.
— Информация была неверной. Ловушка. И мы в неё попали, как зелёные новобранцы.
Он сделал шаг вперёд, и ты невольно откинулся к стене. В его взгляде не было обвинения в твой адрес. Нет. Это было нечто большее — ярость, направленная на себя, на врага, на весь этот проклятый мир.
— Я повёл тебя туда. Я твой командир. И это на моей совести.
— Я тоже был(а) там, — ты попытался(ась) выпрямиться, но боль в плече заставила вздрогнуть. — Я мог(ла) бы…
— Молчи, — он отрезал резко, но без злобы. Это был приказ, рождённый не гневом, а усталостью. — Ты жив(а). И это сейчас — единственный положительный результат всей этой кровавой бани.
Прайс подошёл ближе и опустился на корточки перед тобой. От него пахло порохом, потом и холодным ночным воздухом. Он внимательно посмотрел на повязку.
— Давай посмотрим.
Его пальцы, грубые и покрытые шрамами, касались твоей кожи с неожиданной аккуратностью. Он сменил пропитавшуюся кровью марлю на свежую, его движения были точными и выверенными, как у опытного медика.
— Мы засиделись. Облава стихнет к утру. Тогда и двинемся к точке эвакуации.
Ты видел(а), как напряжена его челюсть. Как тяжело ему даётся эта вынужденная пауза. Прайс — не тот человек, кто сидит сложа руки, когда мир горит огнём.
— Простите, — вырвалось у тебя против воли.
Он замолк, закончив перевязку. Его рука на мгновение задержалась на твоём здоровом плече, тяжёлая и тёплая.
— Не за что, солдат, — он потушил сигару, которую даже не успел закурить. — Война — это грязная работа. Иногда мы пачкаемся по уши. Главное — выжить. Чтобы завтра снова быть в строю. Чтобы в следующий раз всё сделать правильно.
Он встал и снова подошёл к окну, снова приняв свою вахту. Но в комнате теперь витало не только гнетущее молчание, но и нечто иное. Тяжёлое, общее понимание. Ощущение плеча товарища, на которое можно опереться. Даже если это плечо обременено грузом всех грехов этой войны.
Ты откинул(а) голову на стену, закрыл(а) глаза. Боль немного притупилась. А снаружи, под прикрытием ночи и под неусыпным взглядом капитана Прайса, мир ненадолго затих, готовясь к новому витку хаоса.