Tiabonathaoph
На часах — 23:16:45. Внедорожник колесит по запесоченной дороге, вздымая клубы пыли. Утренний свет пробивается через грязное боковое стекло, греет щёки и шею, в розовый окунает дюны, тени — в тёмно-синий. Небо легонько подрагивает и рябит от столкновения с метеоритными крошками.
Я везу книги в ближайший город: алфавиты и справочники правописания, краткую историю мира, основы философии и права, сборники поэзии. В такие времена за них дают хорошую цену — а значит, мне не придётся голодать первые годы, пока не научусь работать и зарабатывать, пока остальные не научатся распределять ресурсы. Во всех больших городах уже есть системы для переобучения, со всеми необходимыми знаниями, с библиотеками и электронным доступом, но в таких отдалённых уголках книги не такие уж частые гости. Говорят, местные могли десятки лет бродить дикарями, пока их не обнаруживали поисковые образовательные бригады.
…Подумать только — двадцать три часа. День кажется самым обычным: так же скрипит песок в сочленениях внедорожника, так же забивается в нос запах потёртой кожи сидений, машинного масла и ржавчины от внешних панелей корпуса, так же трясётся кабина водителя, так же стучит сердце. Точно так же.
Мир не изменится, когда нас не станет.
Двадцать три часа.
Ха.
20:03:02. Жара поднялась из-под земли и затопила воздух, и именно в этот момент у внедорожника спускает переднее колесо. Сердце ускоряется до 98-ми ударов в минуту, и я глубоко вздыхаю, съезжая с дороги. Лоб кладу на руль, обитый леопардовой кожей, и слушаю, как затихает двигатель. Пальцы сами собой тянутся к свисающим с потолка брелкам и подвескам, дёргают их раз, второй, пока кабина не заполняется звоном.
Нечего оттягивать.
Снаружи кабины уже припекает — приходится запахнуться сильнее в терракотовую хламиду, которую мне продали перед въездом в пустыню, и надвинуть вуаль на лицо. Балонный ключ с запаской лежит где-то в багажнике, под завалами книг; приходится перебирать их стопка за стопкой, проводить невольно взглядом по названиям. Все до единой прочитаны от корки до корки — жаль, что скоро это будет неважно.
Интересно, каково это? Больно вряд ли будет, если не считать болью насильное выталкивание во тьму и безвестность. Как ощущается отсутствие мысли? Как ощущается отсутствие тела? Как ощущается отсутствие… себя? Долго ли продлится этот момент? Будет ли в нём ощущение времени, или это будет бесконечность, которая длится миг, и я буду барахтаться в ней одновременно всего ничего и нестерпимо долго?
Ха, «Я». Если Я тогда ещё буду существовать.
Наконец, вытаскиваю из глубины багажника запаску с ключом. Приподняв внедорожник рукой, откручиваю спущенное колесо и аккуратно снимаю со спицы — вся конструкция немного хрупкая после долгих лет использования. Запаска садится на спицу как влитая, её покрышка сияет на свету новеньким гладким металлом, так, что в отражении можно рассмотреть лицо.
То же лицо.
Но не Я.
Опускаю внедорожник и забрасываю спущенное колесо в багажник, аккуратно складывая сверху книги. Сажусь в кабину и запускаю двигатель.
В воздух поднимается пыль.
12:22:50. Тени чернеют, дюны переливаются жёлтым. Из песка вырастают первые обелиски и арки, скрашивая вид. Я останавливаюсь в их тени, чтобы дать двигателю остыть — не хочу, чтобы тот перегрелся и отказал в середине пути. Боковая дверь в пассажирскую кабину поднимается как навес: там можно разложить сидушку и переносную кухоньку с электронной горелкой на солнечных батареях. В термосе ещё есть чай — горький, острый, такой, что ещё долго остаётся на языке, как я и люблю. Пар поднимается над чашкой, растворяясь в небе вместе с рябым воздухом. Обелиски возвышаются надо мной красноватыми гигантами; я похлопываю покрытую резьбой поверхность, как старого знакомого.
Я ведь буду уже не я после пробуждения, так? «Мыслю — следовательно, существую». Это тело будет мыслить, как мыслит сейчас… или, может быть, немного по-другому. Но будут ли это мои мысли? Или мысли новой сущности в моём теле? Может ли моё тело тогда считаться моим, или оно будет принадлежать им? Будут ли они знать о моём существовании? Скорее всего, останутся послеобразы. У меня остались: моменты расщеплённого восприятия, ассоциации словно из ниоткуда, странные жесты и мимика. Мало что говорит о тех, кто был до меня. Обо мне до меня.
Это всего лишь вопрос мировоззрения. Персоналистическое мышление приводит к неутешительным выводам, но если так подумать — я не состою только из себя, Я существую в мире, а мир не изменится, когда меня не станет. Моё тело останется, как и пустыня, небо, метеоритные осколки, обелиски, книги, прочитанные мной, внедорожник, спущенное колесо в багажнике. Знание о них тоже есть я. Они влияют на меня, а я влияю на них, и это влияние не исчезает.
А значит, я не исчезну.
Не полностью.
Это должно утешать.
Чай заканчивается. Двигатель остывает.
Пора двигаться дальше.
5:43:34. В темноте на горизонте появляются первые огни — до города остаётся двенадцать километров. Холод разбавляется только остаточным теплом в кабине и работой мотора. По небу двигается месяц, белёсый свет падает на дюны. Песчинки срываются с верхушек под порывами ветра и сверкают, словно звёздная пыль.
Пять с половиной часов. Интересно, остальные чувствуют то же, что и я? Давление в груди, желание закричать в пространство тем, кто нас создал, о том, что это несправедливо, что я так не хочу, что мне рано, рано, рано…
Сколько бы времени ни дали — всё равно рано.
Хватит об этом думать. Как доберусь до города — сгружу книги на склад, получу плату и тут же отправлюсь кого-то искать. Кто говорит, что последние часы нужно проводить в глубоких философских размышлениях и экзистенциальном ужасе? У меня на это были целые недели. Последние часы я буду трахаться так, словно это последний секс в жизни.
А когда мы проснёмся уже не нами, может быть, нам будет не так одиноко.
Может быть, отходняк от оргазма перенесётся и на меня после меня. Может быть, я после себя всё ещё буду чувствовать послевкусие от чая. Может быть…
…Ха.
Пальцы касаются щеки, нащупывая солёные слёзы.
Всё в порядке. Все знали, что это произойдёт. Поэтому у нас и есть часы.
5:34:14. Я еду по дороге в город.
Я не хочу умирать.