Throw down

Ни в чьих представлениях Новый год не входил в тень сухих праздников. Его невозможно было встретить без волнения, без мыслей, вертевшихся в голове весь прошедший век, без той по-детски наивной ностальгии по запаху праздничных салатов и мандаринов... Яркая ёлка должна была быть наряжена за несколько дней, её макушка в исключительном порядке доставала до потолка цветистой, призрачной звездой, которая указывала путь заблудшим в этот чудесный день. Бескрайние фасады меховой зелени, мелкими узорами расширяли границы людской радости; вырезанные снежинки, приклеенные на окна, затмевали всякий холод, навевая уют. Тёплая, нежная ёлка... Она была самым главным атрибутом праздника. Все — нарядные, в выглаженной одежде и с дорогой икрой на вымазанном маслом хлебе — поочерёдно произносят горящие искренностью слова. Дети ловят на себе колкие взгляды родителей; любящие друг друга обнимаются под пледом в ночи; усталые, заблудшие души находят единение и покой...

...

Но Генри Лэмбтон ненавидел Новый год. Этот праздник фальшивой надежды, пошлой сентиментальности и обязательных социальных ритуалов (которые в его исключительном понимании выглядели паршиво) вызывал в капиталисте лишь агрессию. Он планировал провести его в одиночестве в своём кабинете, разбирая отчёты, как и в любой другой день, не ломая приоритеты и написанный на века вперёд трагичный алгоритм. Возможно, в темноте ночи с бутылкой вина и книгой, глядя на бушующие вдали огни фейерверков, его губы тронет улыбка, и он, сделав солидный глоток, произнесёт краткий тост про себя.

В день 30 декабря он с гордостью заявляет, обратившись к прислуге:

— Я не праздную Новый год. Это торжество плебейского суеверия, и оно даже близко не стоит возле моих идеалов. Разъезжайтесь по домам, когда закончите работу.

Переведя усталый взгляд на Виктора и махнув ладонью, Генри захлопывает дверь пустующего тёмного кабинета. Белоснежная кошка успевает скользнуть в щель и скрывается за стенами вместе с хозяином.

Множество разочарованных, ранее услужливых лиц скучающе плетутся впопыхах, чтобы заканчивать начатое. Слышатся вздохи, а предчувствие праздничной атмосферы рассеивается от одного удара тяжёлой руки капиталиста, сделавшего на этот раз эксцентричное заявление, которое так и норовит забрести в голову: «Новый год для людей, а я себя к ним не отношу, так что вон, паршивые крысы».

И лишь один Виктор задумчиво рассматривает запертую на несколько замков дверь. Чувство невыполненного долга так давно поселилось в его голове, что душа охранника лихорадочно сжимается... Он сделает всё, чтобы Генри помнил об этой услуге. Он рассеет мнимую расчётливость светлого ума и постарается возвысить мрачное состояние хозяина до того предела, где колкая улыбка искривляет его лицо, и томным задумчивым голосом он произносит: «Ты хорошо поработал в этом году, Виктор».

Именно это чувство и толкает его на отчаянный шаг. Подчинённые Генри, а точнее пара самых близких, втайне от шефа готовят «сюрприз» — это идея Виктора, воплотившего задуманное. Не из любви, а из страха и желания доказать, что он способен на собственную волю. Уставший от чужой предсказуемости охранник срывается и в сердцах произносит: «Может, хоть раз попробуем как нормальные люди?». Идея цепляется. Они решают устроить традиционный, «человеческий» новогодний ужин в давно пустующем служебном кабинете. Но им не хватало ключевого элемента всей трудносплетённой композиции — единственного человека, в котором Генри увидел нечто заманчивое. Что-то человечное, отдалённое от функции.

Поэтому Егору звонят. Объясняют сбивчиво, нервно, теряясь и путаясь в смысле сказанного: «Мистер Лэмбтон... он никогда не празднует. Но мы думаем... если вы придёте... может, будет иначе». Егор колеблется, лихорадочно вздыхая. Это ловушка, глупость, риск; невоплотимый в жизнь страшный сон. Егор знал, что подчинённые Генри не глупы. Что они понимают: самый простой, до абсурда нудный праздник вызовет в Генри лишь бушующую тоску, приправленную брезгливой яростью. Егор понимал свою ценность... И он был не против воплощать чужие мечты в реальность, пока получает за это деньги, которые сможет вложить в долг или переезд... Кроме того, он... слышит в голосе Виктора далеко не раболепие, приправленное обожанием своего господина, — нет, это отчаяние взрослого ребёнка, пытающегося устроить праздник алчущему божеству. И Егор соглашается. Не из симпатии к Генри, а из какой-то солидарности с этими заложниками системы, из принципа и ради финансовой выгоды.

К своему ужасу, Егор замечает, насколько подобные идеи были бы близки самому Генри... И от этой мысли он лишь раздосадованно выдыхает, горько усмехаясь.

И вот этот расчётливый шаг материализуется. Гонорар оказался солидным денежным бонусом. Бонусом же празднования для Генри оказался сам Егор, ставший подарком на этом звенящем алчностью торжестве.

31 декабря Генри, уверенный, что проведёт вечер в гордом одиночестве с кошкой и бутылкой старого кларета, спускается в кабинет по звонку экономки. Кабинет преображён. Ни мишуры, ни ёлки. Но... завешанные чёрным полотном картины вызывающе подсвечены новогодними гирляндами. Капиталист сдерживается, чтобы не испустить вымученного выдоха. В центре комнаты стоит небольшой столик, накрытый красивой бархатистой, кроваво-красной скатертью, освещённый единственным софитом. В окружающем полумраке на нём лежит единственный конверт, подписанный орнаментальной, тенистой подписью «659», перечёркнутой пятнистой полосой. Кажется, чернила капиллярной ручки потекли, пока Егор выводил эти цифры.

Смерив комнату холодным взглядом, капиталист вскрывает конверт. В нём — единственный плотный лист. На нём красным маркером выведен номер. Это номер Егора. Генри и так держал его в своей голове наизусть.

В этот момент из-за портьеры в углу выходит сам Егор. Его истерзанные, измазанные чернилами ладони горят от нетерпения. Он одет не в выцветшую и измазанную краской рубашку, а в простой чёрный свитер, купленный подчинёнными на днях. Он выглядит ещё более бледным и зажатым; тонкие, голубые вены струйками проступают под кожей, мягкие морщинки украшают лицо, когда он вымученно улыбается, заметив загоревшийся в чужих глазах интерес.

— С Новым годом, — глухо произносит Егор, и его голос рассыпается под гнётом тяжёлого, настойчивого взгляда. — Это они сказали... Что тебе будет приятно.

Генри замирает. Его слепой глаз будто закипает изнутри, когда лоб покрывается лёгкой испариной. Внутри бушует ураган из эмоций: ярость от самоуправства собственных подопечных, за которыми он не уследил; глубокое, леденящее удовлетворение от вида Егора в своём доме; и острая, режущая боль от того, что этот момент — не его идея, не его контроль. Это подарок, а он ненавидит подарки, потому что они ставят его в положение должника, который обязан откупиться, заплатив собственную цену.

Кулак, в котором он сжал конверт, заметно дёргается, когда он выпускает скомканную бумагу из рук, и та гулко падает на пол. Он подходит ближе, вплотную, начав изучать чужие черты лица, освещённые искусственным светом.

— Остроумно, — наконец выдыхает Генри. — Браво, Виктор... Оказывается, в тебе ещё теплится достоинство, скрытое под маской извечного пессимизма. И я не думал, что ты скрываешь настолько последовательный, настолько огромный интерес к творчеству, — Лэмбтон подходит ближе к Егору и, смахнув пыль с тёмного свитера, продолжает. — Ты взял живое... воплощение моего каприза и засунул в эту пустующую коробку... А Вы, мистер Линч, — он переводит взгляд в чужие зелёные глаза, — действительно ли Вы согласились стать частью этого странного перфоманса?

Егор съёживается от его слов, но, когда Генри не выдаёт ни тени сомнения, лишь льстиво улыбается — в своей высшей форме сумрачной славы, за невероятно расплывчатые монологи. Подчинённые, спрятавшиеся за дверью, облегчённо выдыхают. Губы Егора трогает наигранная усмешка.

— Меня попросили. Я не знал подробностей... «этого».

— «Этого», — повторяет Генри, и в его глазах вспыхивает пламенный азарт. Егор здесь не по своей воле. Он такой же заложник, как и Генри, которого оторвали от бумажной бюрократии. И эта общая несвобода, сплетённая в тугой клубок сомнений, невероятно сближает их в глазах Лэмбтона.

Генри оборачивается к подчинённым, скрывшимся в тени приоткрытой двери.

— Свободны. Отпразднуйте где-то ещё, где угодно... Мистер Линч... — Его губы трогает заметная ухмылка. — Останется. Мы должны оценить труды ваших рук.

Дверь захлопывается, и комнату наполняет новая, более тесная тишина. Генри слегка приобнимает Егора, и лишь скрип старой половицы да приглушённое трение ткани о ткань отражаются эхом от стен. Множество цветастых гирлянд сверкают на стенах, обвивая кабинет причудливыми световыми узорами.

Спустя несколько минут Генри наливает два бокала вина, один из которых бережно вкладывает в ладонь Егора.

— Они хотели сделать мне приятно... Не осознавая, что единственной ценностью в моей жизни является контроль, — сухо отрезает Генри. — Контроля нет. Передо мной лишь Вы, как живое подношение.

Он приподнимает бокал, игриво улыбаясь.

— За условное наказание.

— За что? — тихо спрашивает Егор.

— За «если бы». Если бы Вы пришли сюда сами. Если бы это вино было моей идеей. Если бы этот момент принадлежал только нам, а не был сценой, построенной рабами, — он делает глоток. — Вся моя жизнь — сплошное условное наказание. Но в этом, — он указывает бокалом на Егора, — в вашем присутствии, здесь и сейчас, есть странная... фактичность. Которая даже страшнее, чем любое «если бы», потому что в ней теряется какая-либо почва для новой реальности... Нет причин.

Бьют куранты. Спустя долгую паузу Егор говорит:

— С Новым годом, Генри. — И эта фраза превращается в удар тока.

Не «мистер Лэмбтон», не «Лэмбтон». Не формальность. Просто имя. Подарок, который Егор дарит сам, а не по сценарию.

Генри закрывает глаза. Когда открывает, в них — нечто похожее на уязвимость, которая не отступает в самый неподходящий момент.

— Вы испортили всё, — шепчет он беззлобно. — Теперь этот новогодний идиотизм будет ассоциироваться у меня с Вашим голосом. Это... невыносимо...

— Я пришлю машину. Вам пора. И... — он колеблется. — Скажите Виктору, что его зарплата увеличится. Но если он когда-нибудь повторит нечто подобное, я сожгу этот особняк вместе со всеми, кто в нём будет находиться.

Егор, не оборачиваясь, уходит. Всё ещё ликуя от успеха, подчинённые готовы получить похвалу. Но Генри, оставшись один в освещённой софитом комнате, подходит к синей обёрточной бумаге, в которую был завёрнут конверт, поднимает скомканный лист с пола и бросает его в огонь, наблюдая, как он сжимается в лапах пламени. Генри же не чувствует ни ярости, ни триумфа.

«Они подарили мне тебя, как вещь. И я... я почти принял этот дар. Я почти поверил, что ты можешь быть моим на одну ночь. Но нельзя обладать огнём, не обжигаясь. Нельзя коллекционировать души, не теряя своей. С Новым годом, mon Ange. В следующем году я подарю себе что-нибудь менее опасное. Возможно, просто тишину».

Кошка трётся о его ноги. Генри гладит её, не отрывая взгляда от огня, пожирающего синюю бумагу — обёртку от самого болезненного и самого желанного подарка в его жизни, который он был вынужден отпустить, чтобы не сгореть самому.