The Vengeance Saga

Вид бескрайнего моря уже был отвратителен. От его волн мурашки проходили по спине, заставляя вздрагивать, желая наконец закрыть глаза.

Но Стенли не сдавался. Каждый раз, снова и снова упорно поднимал голову и смотрел туда, где заканчивается море и начинается Итака. Где его ждут и обязательно дождутся, и он не может не вернуться. Он не может сдаться, не может не желать.

Грубые ладони подхватывают жёсткий трос, и тот тугим узлом обвязывается вокруг одинокого паруса на крошечном плоте. Этот плот для одного человека, но он обязательно выстоит против любых невзгод и препятствий.

Стенли поднимает голову, чувствуя, как ветер обдувает его лицо. Лицо, которое успело необратимо измениться за эти двадцать лет. И он шагает на неустойчивый плот, сжимает в руках весло и снова и снова гребёт.

Туда, где заканчивается море и начинается Итака.

Его желание было непоколебимо. Его дом казался ближе, чем никогда.

Дом...

Стенли посмаковал пересохшими губами это слово, которое каждый раз болезненно сладко тянуло в груди.

Наконец он плывёт домой.

Туда, где раскидистые деревья даруют тень Итаке.

Туда, где всегда жило его потрёпанное ветрами сердце.

И туда, где ждал его самый дорогой человек.

Слабая улыбка появилась на губах, стоило только подумать о том, что когда он ступит на родную землю, то не сможет её узнать. Ведь его муж наверняка успел за это время переделать весь город, изменив его до неузнаваемости — это у него получалось хорошо. И когда тот наконец увидит его, то обязательно разозлится. Запустит древним огнём в его сторону, желая испепелить на месте, но затем накинется с объятиями.

Эти мысли, глубоко хранимые в душе, все эти долгие годы не находили себе покоя. Кружились внутри, позволяя двигаться дальше несмотря ни на что. И только ради них он жил.

Дом...

Слово, которое он боялся произнести вслух, иначе боги рассмеются над ним. Скажут, что его желание никогда не будет осуществимо. Это бы убило его на месте. Он не смел думать, но сейчас, глядя на тихую водную гладь, Стенли всё же поддался этим мыслям.

Чтобы его вновь скинуло в пропасть.

И спокойное чистое море разверзлось. Волны поднялись ввысь, закрыв облака и солнце, окутывая мир в холодный мокрый мрак, сквозь который ярко вспыхнула пара глаз и раздался низкий смех.

— Дом? Шутка!

— Посейдон!

Такое же частое имя на губах, как и дом.

Вот только одно — произносилось с теплом и любовью, а другое — с ненавистью и болью.

Тот, кто не оставлял его в покое на протяжении этого долгого пути. Кто каждый раз сбрасывал его в пучины отчаяния. Тот, кто изрезал его сердце виной, страхом и болью. И единственный, кто стоял между ним и желанным домом.

— Посейдон!

Имя Бога, произнесённое со всей человеческой яростью.

— Стенли.

Имя, произнесённое с насмешливостью богов.

Стенли, спускайся в воду.

Взмах руки вскипятил волны, и те будто обезумели, взрываясь пеной и водоворотами вокруг. Они накатывали на хлипкий плот, грозя раздавить его в щепки, а водовороты желали раскромсать его в своих объятиях. Со дна морского поднялись скалы, своими острыми пиками протыкая тучи, а волны так и желали раздавить о твёрдый камень. Повсюду была опасность, куда ни глянь, под устрашающий аккомпанемент божественного смеха.

— Безжалостность — это милосердие к себе, помнишь? – смеялся Посейдон, держа в руках трезубец и рисуя им великий шторм ради смерти одного человека, который смотрел на него яростными глазами и крепко держался за плот, не желая сдаваться.

«Безжалостность? – усмехнулся Стенли. – Только она у меня и осталась.»

Безжалостность — чтобы отрезать хвосты сиренам.

Безжалостность — чтобы отправить шестерых на смерть.

Безжалостность — чтобы сказать "да" Зевсу.

Безжалостность — чтобы разбить сердце богини.

И только безжалостность не позволяла чувству вины затопить его с головой.

Теперь же его безжалостность превратилась в острые когти, разгоняла мысли быстрее, чем ноги Гермеса, и позволяла смотреть прямо в глаза ненавистному богу морей.

Двадцать лет не прекращалась их вражда. Каждый раз они сталкивались и расходились, терпя сокрушительные потери. Один – людей, а другой – статус и репутацию. Человек и божество.

Не надоело ли?

Стенли уже устал от этой войны.

Возможно, он бы попросил прекратить, чтобы разойтись по своим сторонам и больше никогда друг друга не знать. Плоть за плоть, око за око – они оба заплатили свою цену. Но...

Он уже устал умолять.

Яростный взор устремился на божество, и Посейдон взревел. Море застонало, разрываемое волнами, которые взмылись вверх и рухнули с оглушающим грохотом, погребая под толщей воды простого смертного.

— Ты не смеешь так на меня смотреть, – послышался призрачный голос сквозь воду, и Стенли открыл глаза. Небо дрогнуло, и он увидел, как из капли воды засверкали, сливаясь вихрем в огромный сияющий трезубец, который навис над ним, словно палач.

— Это конец, Стенли.

С ухмылкой, с издёвкой, ставящей точку в их противостоянии.

Раздался оглушительный грохот, как если бы воздух и сама материя разорвались под свистом летящего к нему трезубца. Боль невыносимо прошила всё тело, а затем воды поглотили Стенли, не давая и шанса вдохнуть. И даже так он смотрел на бога своими ясными, яростными глазами. Последние остатки воздуха выбились бушующими волнами, его тело сжималось под давлением водной толщи, а разум постепенно ускользал, оставляя за собой лишь жалкие обрывки реальности.

Силы закончились. Посейдон злорадно усмехнулся, а Стенли закрыл глаза.

Это конец.

Стенли был совсем один, на самом дне моря, пригвождённый к тёмному песку. Покинутый всеми, забытый этим миром в течение двадцати лет. Но вдруг ускользающее сознание взбунтовалось. Иллюзорная рука коснулась плеча, и кто-то подтолкнул его.

Расслабься, друг. Я вижу, ты слишком нервничаешь…

Слова его друга…

Я буду жить в твоём сердце…

Слова его матери…

Ждала… И снова ждала…

Мысли лихорадочно заметались в голове.

Ксено…

Ген…

Дом… Итака…

Всё смешалось в бушующий водоворот. Каждый из них был связан с ним. Каждый любил, ждал и продолжал надеяться. Сотни рук коснулись его спины, подталкивая вперёд, взывая, чтобы он открыл глаза. Потому что он ещё не достиг своей цели.

И Стенли наконец понял, что он не один. Он распахнул глаза и выдохнул. Не хватает воздуха – и пусть. Но пока он не опустит руки, он не сдастся так просто. Взгляд зацепился за мешок со штормом. Рука, ведомая неумолимой силой, потянулась к нему и без колебаний сдёрнула шнурок, выпуская на волю бушующие ветра, и море разверзлось, толкая его с невероятной скоростью к поверхности, и Стенли вылетел из воды, приземлившись на скалу.

Он поднял взгляд и встретился с безжалостными глазами Посейдона.

— Всё ещё остались силы играть? – хмыкнул тот и перехватил крепче трезубец, запуская его вперёд.

Стенли хмыкнул, увернулся и, быстрым движением открыв мешок, сбил трезубец с его курса.

— Всё просто, Посейдон, – проговорил Стенли, вытирая с лица кровь. – Я просто не собираюсь умирать.

И никогда не собирался.

Он вернётся к своему сыну.

Вернётся к своему мужу.

И обязательно обнимет их во что бы то ни стало.

Ведь это – единственное, ради чего он живёт.

И пока будет лишь призрачная надежда, он не отступится. Даже, если перед ним будет сам Бог.

В его руках – сила шторма, и раз уж он её выпустил, то пусть воспользуется по полной. Создавать ещё больше хаоса, поднимать вверх обломки скал и отбивать сияющий трезубец вихрями и быть непредсказуемым для Бога. Ведь только так можно будет получить шанс дать отпор.

Быстрее, ещё быстрее. Двигаться ловко и неумолимо, несмотря на боль, разъедающую тело. Чтобы не оставалось мыслей, чтобы осталась одна ярость и безжалостность. Чтобы Бог почувствовал, каково это – проигрывать снова и снова.

Посейдон нахмурился, уклоняясь от обломков, распадаясь на капли воды и уворачиваясь от своего же трезубца, пытаясь найти глазами жалкого человека, чтобы в конце концов ошибиться — один раз, но фатально.

Человеческая рука перехватила божественное оружие в полёте, и рассекла тело бога. И тот пал, заливая камни божественной кровью. Посейдон поднял взгляд. Перед ним стоял Стенли. Промокший, уставший, полностью в крови – обычный человек, держащий сияющий божественностью трезубец.

Всё замерло, а затем в тишине раздался оглушительный смех.

— Думаешь, ты победил? – Посейдон хмыкнул и чуть нахмурился от своих ран. – Ты глупец, выпустивший мой шторм. Лишил себя единственного пути домой. Ты больше не вернёшься домой, Стенли. А меня ты не убьёшь. Ты проиграл.

Стенли молча смотрел на насмехающегося над ним Бога, крепко сжимая трезубец в руке. Внутри всё утихло. Стало необычайно спокойно – его милосердие окончательно умерло. Осталась только безжалостность.

Безжалостность к Богу.

На губах появилась мрачная улыбка, и Стенли медленно подошёл к Посейдону.

— Ты не прав, – коротко произнёс Стенли.

— Что?

— Ты отзовёшь шторм. Ты отправишь меня домой.

Он увидел в глазах Посейдона недоумение. Но было уже поздно. Трезубец, движимый слабой человеческой рукой, пронзил тело Бога, вырывая из его горла крик.

— Как это – чувствовать себя беспомощным?

Удар за ударом.

— Как это – чувствовать боль?

Трезубец обагрился божественной кровью.

— Я смотрел, как мои друзья погибают.

Крик Бога разнёсся по морю.

— Как их разрывают на куски.

И Бог наконец почувствовал боль.

— Они тщетно звали своего капитана.

Его тело теряло силы с каждым ударом.

— И я ничего не мог сделать.

Его грудь была превращена в кровавое месиво.

— Посмотри, что ты сделал со мной!

Он не мог умереть, поэтому ему суждено было страдать.

— Вся та боль, через которую я прошёл!

Удар за ударом.

— Разве я мало страдал?

Удар за ударом.

— Ты не остановился, когда я умолял.

Удар за ударом.

— Разве ты не говорил, что беспощадность — это милосердие к себе?

Удар за ударом.

Удар за ударом.

Удар за ударом.

Удар за ударом.

Пока голос Бога не охрип. Пока камни под ним не пропитались его кровью. Пока глаза не налились болью. И пока он не почувствовал всю ту боль, что чувствовал один человек.

— Хватит.

И рука остановилась. Посейдон смотрел на него затуманенными глазами. Сломленный, беспомощный, без капли былого величия и достоинства. И единственное, что его отличало от человека — бессмертие, которое сыграло с ним злую шутку, заставив мучаться без возможности прекратить свои страдания.

Трезубец упал на камни. Стенли прикрыл глаза и развернулся к Посейдону спиной.

Внутри не было ничего – лишь пустота. Ярость утихла, уступая место боли, но он всё равно шагнул вперёд. Шторм вокруг ещё не прекратился, тёмные тучи затягивали небо, а волны вздымались высокими горами, но всё это было уже неважно. Стенли поднял с камней обломки плота, развязал свой пояс и затянул его на сломанной мачте.

Он знал – шторм прекратится.

Может, Посейдон и зол, но как Бог – то, что от него осталось – он не посмеет нарушить своё слово. И когда сквозь тёмные облака забрезжил солнечный свет, Стенли понял – пора.

Пора домой.

Пора в Итаку.

И когда нога ступила на плот, он услышал, как позади него Посейдон произнёс:

— И как, после всего, что ты натворил, собираешься спать по ночам?

Стенли замер, но не обернулся. Он оттолкнул плот от скалы, направляя его туда, где расступались тучи и брезжил рассвет. И лёгкий попутный ветер унёс его тихий ответ:

— Рядом со своим мужем.