𝑨𝒍𝒍𝒊𝒆𝒔

Ночная поездка в черном кэбе по центру Лондона должна была обойтись не меньше, чем вся выпитая ими сегодня барная карта, но за такси платил уже не Пьер, и ему было все равно.

Коленки Пьера упирались в его бедро. Холодные пальцы ненавязчиво и плавно водили по узкой полоске обнаженной кожи.

Вдруг Уильям почувствовал руку, опустившуюся на его брюки, и тут же разорвал поцелуй.

— Нет, Пьер, — строго сказал он, — Нет.

Тот нахмурил брови. Бросил короткий взгляд на водителя за стеклянной перегородкой, отделявшей пассажирские сидения.

— Боже, да наплевать… — прошептал он, закатывая глаза, — За такие деньги минет вообще должен входить в стоимость поездки. Подержи мне волосы.

Лондон лежит на спине, с расстегнутыми брюками, в наспех расправленной постели, Париж — сидит на его бедрах.

На губах привкус десятка ленивых поцелуев и Dirty Martini.

Пальцы медленно, с толком обводят края чулок, то чуть оттягивая их, то отпуская, и забираются под натянутую ткань. Париж неторопливо расстегивает пуговицы рубашки. Его силуэт и спокойное, красивое лицо с тенью мягкой улыбки обрамляет теплый рассеянный свет настольной лампы.

И все так неправильно.

Уильям шумно выдыхает и щелкает застежками подтяжек. Заводит руки дальше, чуть сжимает чужие ягодицы. Чувствует, как вновь медленно твердеет, упираясь во внутреннюю сторону французских бедер.

Париж стягивает с него рубашку, ставит руки на торс и замирает, задумчиво разглядывая бумажно-бледное тело под собой. Уильяма совершенно не стесняют эти вечно чуть распахнутые, как в удивлении, ужасно любопытные глаза. Пусть смотрит, если хочет. Эта карта знакома ему слишком давно. Нежные пальцы почти щекотно скользят по ребрам, шрамам, по худой груди, плавно очерчивая изгибы. Пьер ведет внимательно, убеждаясь, что с тех пор, как он в последний раз владел этим телом, ничего не изменилось. Уильям прижимается щекой к подушке и нетерпеливо сглатывает слюну.

В сущности, все неважно. Рано или поздно они оказывались здесь. Несколько веков прошли мимо этой спальни. Закрыв глаза, Уильям мог бы представить, что они еще очень молоды. Что между ними не союз, а хрупкое перемирие, что не было мировых войн, что по городским улицам все еще тянут повозки худые лошади, что нет шрама на шее и нет вороха неотправленных писемь в столе. Тогда все, что останется — приятная тяжесть десяти стоунов манерности, кровожадности и ангельской красоты на его бедрах. Она была всегда.

Уильям ловит чужие губы, когда Пьер наклоняется вниз, и плавно ведет рукой по его спине, пересчитывая выступающие позвонки. Расстегивает верхние пуговицы его блестящей от люверса блузки, высоко задирает юбку. Член ложится на его впалый живот, и Уильям поджимает тонкие губы.

— Garçon... — шепчет Пьер, тут же нежно прижимаясь мягкими губами к его щеке. Чуть сбивается, когда Уильям обхатывает рукой его длину, — Невыносимый, ревнивый мальчишка...

Уильям запрокидывает голову назад, шумно выдыхает горячий воздух, бездумно скользя рукой вверх и вниз. Пьер целует его плечи и грудь, оставляя на коже следы помады, и мокро прижимается губами к соску. Обволакивающий запах приторных духов и жар комнаты его душат, но плен слишком сладок и только капельку жесток.

Жесток, потому что завтра все это станет всего лишь еще одним упоительным, пьяным, постыдным сном. Как нелепо.

От этой мысли в груди Уильяма поднимается злость.

Он хватает мужчину за талию, пригвождает к постели, нависает сверху. Париж упирается в простыни острыми шпильками. Блестящие пьяным блеском глаза смотрят на Уильяма с восторгом и интригой. Красив, как кукла. И обманчив, как кукла.

Париж как можно выгоднее подает себя на постели. Вытягивается, как струна, поднимает руки над своей головой, кокетливо сгибает обтянутую тонким капроном коленку. Улыбается мило и соблазнительно. Юбка задрана, блузка полурасстегнута и ниспадает с плеч, тушь осыпалась под глазами, кудри взъерошены, блестки размазаны по скуле. Они переливаются, когда Пьер ведет головой. Уильям берет его за лицо и надавливает пальцами на чуть заалевшие щеки. Внимательно осматривает предоставленное ему на одну ночь тело с головы до ног.

— Выглядишь, как...

Пьер смеется и наклоняет голову вбок. Игриво стукает коленкой о бедро англичанина.

— Как кто, милый?

Уильям вздыхает и отпускает его лицо.

Он считал себя рациональным человеком.

И он просто не понимал в Париже абсолютно ничего.

Легкомысленный, самовлюбленный, полубезумный город самой низкой любви. Когда жизнь вдавливает его в грязь, он гнется и подставляет вторую щеку, а затем — Ватерлоо. Когда получает в руки богатства, растрачивает его на бриллианты и кабаре, на лоск, на пыль в глаза, сжигает в огне своих мимолетных страстей. Смеется по нужде, плачет по требованию.

Ну почему, почему ему так нужен именно он?

Уильям чувствует, как болезненно сжимается сухое сердце, когда на него смотрят большие, блестящие, наигранно-заискивающие глаза. Член колом стоит от одного взгляда на эти бедра.

Уильям не глядя шарит рукой в жестких хрустящих простынях, находит тюбик лубриканта, щелкает колпачком. Запах резкий и приторный, какой-то химозный. Пьер смотрит любопытно, забавно вытянув шею.

— Я собирался быть сверху, — в голосе какая-то обида.

Лондон усмехается криво.

— Ты медлителен. Враг не дремлет.

Проливает тягучую холодную смазку на его живот, чтобы дать ей согреться. Париж вздрагивает трогательными плечами.

— Ах, так мы враги?

Пьер впивается короткими ногтями в острое плечо соперника, когда он, собрав смазку с его живота, погружает в него пальцы. Уильям наклоняется, чтобы суметь поймать его первый стон.

— А кто мы? Расслабься, ты зажимаешься.

Пьер сгибает коленки. Прикусывает губу, поднимает глаза и поджимает живот, когда британская столица раздвигает внутри него пальцы.

— Торгово… торгово-политические союзники…

С губ Уильяма сыплется тихий сухой смех. Он движется медленно, не спеша, разогревая мышцы, как следует. Не хочется сделать больно.

Второй рукой аккуратно стягивает со стройных ног кружевное белье. Красное.

Теплая смазка блестит на внутренних сторонах бедер и пачкает каемку чулок. Не сдержавшись, Уильям наклоняется и мягко прижимается губами к коленке. Пьер распахивает глаза от такой нежности.

— Я тебя понял, союзник.

Уильям небрежно разводит колени Парижа в стороны и садится между. Закидывает ноги на свои бедра. Шелестит блестящей фольгированной упаковкой Durex Thin Feel по 4 фунта за пачку.

— Просто интересно, зачем тебе дома презервативы? — Пьер улыбается, поудобнее устраиваясь на простынях, и задумчиво возит ногтями по чужой груди, — Ты трахаешься только с работой.

Уильям скептически выгибает бровь и кривит губы, впиваясь взглядом в озорные глаза. Повисает пауза.

— На случай переговоров с французской стороной, — холодно отвечает он, возвращаясь к своему занятию. Пьер смеется, — А вообще, откуда тебе знать?

— Считаю упаковки перед уходом. Ну, что ты там возишься? Дай мне.

— Нет, убери руки.

Пьер шумно выдыхает и откидывает голову назад. От скуки болтает в воздухе носком туфли, на котором висит его белье.

— Тебе понравилось?

— Мужчины в корсетах? — голос сочится иронией, — Ты собирался меня этим удивить?

Пьер тихо смеется. И задерживает дыхание невольно, когда Уильям кладет руки на его бедра и притягивает к себе.

Уильям ставит локти по обе стороны от Пьера и нависает сверху. Смотрит в нетерпеливые, как всегда, глаза. Ладони Пьера мягко ложатся на его щеки, чтобы не позволить ему оторвать взгляда, но он сам жмурится и жмется к подушке, когда чувствует холодный латекс и горячий английский член.

— Ах, Уильям… — на выдохе мурчит он, впиваясь пальцами в чужие скулы.

Когда Уильям представляет, как Париж произносит его имя, то представляет именно это. Он с жадностью ловит каждую мимолетную эмоцию на точеном лице: раскрывающиеся и смыкающиеся пухлые губы, слегка надломленные брови, чуть дрожащие длинные ресницы. Проникает глубже, не чувствуя сопротивления. Видит, как милая столица под ним кусает губу, глотая стоны, и ему это совсем не нравится.

Уильям скользит пальцами по коленям и голеням и закидывает изящные ноги на свои плечи, наклоняется вниз. Пьер дышит тяжело и упирается ладонью в его торс, будто все еще пытается контролировать то, что с ним происходит, и Уильям видит, как смягчается и затягивается поволокой этот острый, вечно насмешливый взгляд. Так-то лучше.

Погруженная в теплый полумрак комната заполняется отрывистыми стонами и мерными шлепками кожи о кожу. Пьер ведет по его торсу чуть ослабшими пальцами, и рука соскальзывает вниз.

— Oui-oui… c'est ça… — шепчет Пьер, скользя ногтями по белым плечам, и на тонкой веснушчатой коже тут же проступают полосы алые и ровные, как меридианы на карте, — Быстрее… Глубже… Глубже!

Уильям отводит бедра и размашисто толкается вновь, и Пьер кричит и стонет, как в самых вульгарных фильмах для взрослых; внутри Уильяма рвутся последние ниточки его самообладания, и он начинает вбиваться в разгоряченное тело, скользя по лодыжке острой скулой.

Пьер гнется, шепчет его имя, комкает простынь, но Уильяму этого мало, совершенно недостаточно. Ему нужны самые настоящие, густые, самые концентрированные эмоции, которые только можно выжать или выбить из этого проклятого города, и он сжимает его бедро крепче, вжимая в кровать с чем-то средним между любовью и ненавистью, но разве это важно? Главное, что с чувством. А Париж жаждет любых чувств.

А потому — отдает себя охотно, не скупясь.

Мычит и стонет в поцелуй, когда Лондон прижимается к его губам, беспорядочно скользит языком глубже. Оторвавшись, Уильям смотрит в его глаза, глубокие и цепкие. И тонет, тонет, тонет.

Париж лежит на животе, лениво покачивает ногами в воздухе, скрестив лодыжки. Курит. Взгляд прикован к уже растворяющейся ночи за незашторенным окном.

Уильям ложится рядом, на спину, и шумно вздыхает. После душа от него пахнет ненавзчивым запахом геля от Floris London, холодом и зубной пастой. Париж пахнет сексом, смазкой и сигаретами.

Тишина.

— Ты кого-нибудь когда-нибудь любил?

Париж растерянно хлопает ресницами. Сводит брови.

— Quoi?..

Лондон просыпается от шума хлопающей двери. Париж снует из ванной в комнату и обратно, приводя себя в порядок. Заметно, как он старается быть тише, но у него это не выходит, конечно.

Уильям разлепляет сонные глаза, надевает на нос домашние очки и находит взглядом Пьера. На нем простой черный костюм и тонкий кашемировый джемпер. Он стоит у зеркала и повязывает легкий бирюзовый шарфик вокруг своей шеи.

— Сбегаешь?

Пьер будто бы слегка вздрагивает, услышав за спиной низкий, хрипловатый после сна голос столицы. Но уже через несколько секунд подходит к постели и опирается руками о матрас. Улыбается.

— Прости. Работа. Но ночью все было просто прекрасно. Не ожидал, что такую прелесть можно встретить в клубе, — Пьер улыбается шире, заметив на губах Уильяма ухмылку, — Я Жан, кстати.

Уильям качает головой, но выдыхает чуть сильнее и резче, что выдает смешок.

— Томас.

— Как-нибудь повторим, Томас. Люблю блондинок.

Париж исчезает из его спальни и из его города, оставив после себя легкий запах распыленных с утра духов с лилией в ванной и ворох шуршащих пустых упаковок на прикроватной тумбочке. Уильям снимает очки и пустым взглядом водит по беленому потолку.

А может, так было бы проще? Может, все было бы иначе, если бы они познакомились вчера ночью, в гей-клубе в лондонском Сохо?

— Vous êtes Londres, n'est-ce pas?

Уильям смотрит на юношу перед собой во все глаза. Он никогда не видел никого подобного.

Немногим старше него самого, тонкий, закутанный в тяжелую бархатную мантию с каемкой из дорогого белого горностая. Большие синие глаза, обрамленные пушистыми ресницами смотрят и томно, и кротко, но в глубине — блестят озорством. На губах играет легкая улыбка. И эти волосы… Уильям едва может оторвать взгляд от них, примятых великолепной тяжелой короной из желтого золота, но все же прячет глаза за длинными светлыми волосами, когда чувствует, как щеки наливаются жаром. Что за напасть?…

— Меня зовут Уильям.

Париж улыбается шире. Чуть наклоняется, желая заглянуть в лицо мальчишки, и задумчиво повторяет:

— Уильям…

Нежные пальцы ложатся рядом с его ладонью, которой он опирается на скамью.

— Меня зовут Пьер. Теперь мы союзники, не так ли?