𝑹𝒊𝒗𝒂𝒍𝒔

Великобритания, Лондон, 1981 год

Париж как город в своей сути опасен. Его взятие — уже есть форма подчинения ему.

Париж — его главная непредвиденная трата. Времени, нервов, крови, казны. Иногда Лондон жалел о том, что когда-то очень давно вторгся в эту злосчастную страну менестрелей, вина и домашнего порно. Может, это была та самая первая ошибка, которую он так часто выискивал в своей биографии, размышляя о том, что привело его к утрате господства над Северным морем? Он бы не удивился.

Париж — это катастрофа, потому что его невозможно контролировать, но, хуже того, он имеет наглость пытаться контролировать тебя. Было бы смешно, если бы ему это не удавалось.

Но терпеть эту проклятую бесконечную жизнь без Парижа — просто тошно. Лондон не мог позволить себе иметь слабые места, поэтому Париж он относил к разряду «чрезвычайных ситуаций», как, например, стихийное бедствие или пожар.

Сейчас стихийное бедствие обвивало его руку и прижималось сбоку так, что он мог уловить почти что выветренный за вечер аромат его духов, несмотря на обилие других запахов, царящих в очень парижском, но лондонском гей-клубе «The Roses of Elagabalus». Сюда его занесло стихийным бедствием, конечно.

Уильям, разумеется, все понимал про Сохо, но никогда не бывал там, где ему бывать не положено. И Пьер считал, что это просто преступление.

Он не сказал, куда они едут. Просто попросил одеться «не так формально». Уильям завязывал тонкий атласный галстук, когда Пьер, все еще в халате, прошел мимо.

Он взглянул на него, улыбнулся, но ничего не сказал.

— Посмотри! Это Roger Vivier, — с абсолютным восторгом в голосе воскликнул Пьер, неожиданно выпорхнув из дверного проема, уже в полном облачении, и согнул коленку, запрокидывая ногу назад, чтобы продемонстрировать туфли на шпильке.

Пару секунд Уильям действительно покорно рассматривал туфли, но потом, слегка дернув подбородком, обратил внимание на все остальное, и сразу понял, где ему предстоит обнаружить себя этим вечером: очередная закрытая вечеринка какого-нибудь журнала, на которой Пьер не хочет быть один. Уильям давно понял, что один он быть просто не умеет.

В такси Пьер рассматривал свое лицо в карманном зеркальце, а Уильям рассматривал края подтяжек для чулок в форме идеально ровного треугольника, что выглядывали из-под слегка задравшейся драпированной мини-юбки. Кажется, из атласа. Во всяком случае, ткань красиво переливалась, когда на нее падал свет.

Уильям закрыл дверь, когда Пьер вышел из машины, оглянулся — и тотчас почувствовал неладное. Перед ним предстала пёстрая, нарядная очередь, толпящаяся у весьма скромных серых дверей, без вывески и входной зоны. Быть может, Уильям не имел личного опыта, но, к счастью, родился не вчера.

— Нет.

Когда они оказались у самого входа, Пьер вдруг обернулся и, поправляя завиток на волосах, бросил небрежно:

— Кстати, в таких местах могут облапать. Пожалуйста, только не закатывай истерику.

Проталкиваясь через толпу и вынужденно обтираясь об большую часть тел, что встречались ему на пути, Уильям думал о том, что он бы и не заметил, если бы кому-то пришло в голову его трогать, зато он видел каждую руку, что тянулась к идущему впереди него Парижу. Пьер не знал никого из них, они и не были ему интересны, но все равно улыбался, когда кто-то обращался к нему в надежде выхватить капельку его внимания. Воистину, город любви. Пьер вел его за руку, но расстояние между ними становилось все больше, и очень скоро он чувствовал только кончики его пальцев, а лицо Пьера лишь мелькало из-за чьих-то плеч и спин, как свет маяка, заволоченный непогодой, а вскоре он лишился и этого, зато, опустив взгляд, все еще видел чужие руки, прикасающиеся к тому месту, ради сохранности которого он лично угробил далеко не один батальон. Совершенно невежливо растолкав плечами всех, кто находился между ними, Уильям сделал два шага, что отделяли его от границ Парижа, опустил руку на его живот и одним выверенным движением прижал его к себе, тут же склоняясь над ухом.

— Я думаю, что нам нужно…

— О, Уиуи, не думай, — прервал его Пьер, тихо рассмеявшись, и откинул от своего лица алый драпированный бархат, свисающий с потолка. Кисточка отброшенной им портьеры качнулась и ударила Уильяма по щеке, — Я не садист. Конечно, я забронировал нам… Приватный столик.

Место, в котором он очутился, напоминало Уильяму бесконечный, залитый алым светом порочный лабиринт из нескончаемых и тесных сквозных комнат.

И везде, везде были люди, курящие, одетые красиво, но мало, и Уильяму даже пришлось оценить, насколько целомудренно выглядит его спутник.

— Boulevardier для джентльмена и Dirty Martini для меня. Merci.

— Ох, сэр, у вас очаровательный французский акцент.

Пьер закинул ногу на ногу, улыбнулся и кокетливо повел коленкой.

— У меня вообще все французское.

Уильям закатил глаза.

Они находились в дальней, самой большой комнате клуба, где располагалась сцена. Столы стояли очень тесно друг к другу, но они сидели в глубине зала, в отгороженной с трех сторон ложе, на краях которой висели весьма подозрительные шторы, располагающие к тому, чтобы их закрыть.

— И что я увижу?

— М? — Пьер повернул голову в его сторону, — Бурлеск, милый. Бурлеск.

Уильям многозначительно хмыкнул, но в душе ему казалось, что что-то лучше этих подтяжек, что становятся видны, когда задирается юбка, ему сегодня все равно не узреть.

Костюм конферансье был расшит стразами и ослепительно сверкал в свете софитов. Было объявлено начало шоу, и зал погрузился в легкую алую дымку. Сцена залита багряно-красным светом, в центре — огромный бокал шампанского, в горячем воздухе вьются золотистые конфетти. Солисткой была женщина, в почти классическом мужском английском фраке, если не считать россыпь кристаллов на ткани, а в кардебалете — только мужчины, затянутые в корсеты и длинные белые перчатки. Однажды Уильям видел Пьера в женских чулках, подъюбнике и корсете эпохи Рококо, в те времена, когда эпоха Рококо была в самом разгаре, и он не помнил, чтобы это вызвало у него хоть какое-то чувство неправильности происходящего, а сейчас, наблюдая за тем, что происходит на сцене, ему казалось, что он смотрит на то, чего не должен видеть, и очень скоро его взгляд вернулся к чему-то безопасному — коленкам Пьера де Сенье. Господи помилуй.

Уильям закинул ногу на ногу, сложил руки на груди и вжался в спинку дивана.

— Mon chéri, mon ami, ты краснеешь? — игривое мурчание раздалось совсем близко, и Уильям, едва повернув голову, наткнулся на озорные глаза Пьера, что, оперевшись обеими руками на сидение у его бедра, вдруг очутился очень близко.

— Здесь красное освещение, — ровно ответил Уильям, будто его вынудили сказать какую-то глупость.

— А я чувствую, когда ты краснеешь, — горячо выдохнул Пьер и тихо рассмеялся, когда его трогательный визави отвернул от него лицо.

— Тяжело смотреть на сцену, на которую не можешь забраться, не так ли?

— Ах, за эту проницательность я тебя и люблю. Ты уверен, что не пойдешь танцевать?

К моменту, когда солистка была раздета, их столик наполнился пустыми бокалами из-под коктейлей. Пьер пригубливал очередной яблочный мартини, а Уильям, преодолевший нечто непреодолимое внутри себя и вовлекшийся в сюжет, наблюдал за происходящим, наклонившись вперед и сощурив глаза. Пьер посмеивался, глядя на его насупленные брови. Вдруг его взгляд уловил что-то в глубине зала, и он поднялся на ноги.

— Я отойду ненадолго, — Пьер одарил его прекрасной улыбкой и невесомо прикоснулся к плечу, — Не скучай.

Уильям проводил удаляющуюся фигуру растерянным взглядом. На высоких шпильках его походка менялась, и он покачивал бедрами, как актрисы в старом черно-белом кино. Уильям отвлекся на это зрелище и не сразу понял, что подносит к губам уже пустой бокал.

Когда он вновь поднял глаза, Париж уже растворился в толпе.

Несколько секунд его взгляд бродил по залу в поисках официанта, но затем он просто поднялся на ноги, чтобы дойти до бара.

Их столик находился ровно по центру, что позволяло оценить представление во всей его полноте, зато бар — куда ближе к сцене. Начался какой-то томно-минорный музыкальный номер, и зал погрузился в мягкий голубой свет. Уильям вытащил из нагрудного кармана серебристый портсигар, обхватил губами выуженную из него сигарету. На мгновение мелькнул огонек старомодной металлической зажигалки.

— Выглядишь одиноко.

Уильям нахмурился, когда понял, что слова относились к нему. Неспешно выдохнув дым, повернул голову к высокому темноволосому мужчине в дорогом, но как-то странно скроенном изумрудном костюме. Уильям отреагировал так, как реагировал практически на все на свете — скривил губы, но брюнета это, кажется, никак не смутило. Он сел на соседний барный стул.

— Один тут? — он слегка улыбнулся.

— С другом.

— Ах… С другом, — брюнет почему-то рассмеялся, и Уильям совсем не понял, почему, — Могу тебя угостить?

Добавляя финальную черту, Уильям выгибает бровь. Ему почти две тысячи лет, и его впервые пытаются склеить. Видимо, ему попался патриот. Неужто он замучил не всех своих жителей? Недоработка.

— Угощай, — равнодушно ответил Лондон, делая затяжку, и повернул голову к сцене.

— А твой друг?

Уильям вдруг усмехнулся сам себе и закинул ногу на ногу.

— Обычно я его угощаю.

— Ах… Все понятно, — на губах незнакомца вновь заиграла эта загадочная, веселая улыбка, будто он и правда мог понять хоть что-то из того, что творится в жизни Уильяма Темзенда.

— Что «понятно»? — более раздраженно, чем планировал, ответил он. На секунду Уильям захотел одернуть себя, и тут же понял, что ему все равно. Он прекрасно знал, что у него невыносимый характер, однако он никого и не просил его выносить.

Его случайный собеседник лишь улыбнулся и примирительно поднял ладони.

— Не горячись. Я вообще-то не из тех, кто лезет в душу, когда не просят.

Сцена погрузилась во мрак, было слышно, как меняют декорации. Зал взорвался аплодисментами, кто-то размахивал брошенным в толпу сверкающим бюстье. Уильям сделал глоток кисло-сладкого Trinidad Sour.

— Ты отсюда?

— О, нет, — с радостью подхватил брюнет, — Я из Беркшира. Приехал, ну, знаешь, покорять столицу.

Он улыбнулся еще шире, а Уильям позволил себе ухмылку и выпустил сигаретный дым в воздух над их головами.

— И чем же?

— Я пишу музыку… и пою, — немного стеснительно, но с охотой ответил брюнет, — Меня зовут Уилл, кстати.

— Что ж, удачи, Уилл.

Уильям развернулся к барной стойке и, подперев голову ладонью, задумчиво стряхнул пепел в стеклянную пепельницу, постучав кончиком пальца по сигарете.

— Может, дашь свой номер?

Бровь изогнулась еще сильнее, и Уильям невольно обратил взгляд на собеседника. Какая наглость.

— Нет. Ты дай мне свой.

Пьер сел рядом с ним, взъерошенный, со слегка помятой блузкой и стертой помадой. От него пахло холодной водой, мятной жвачкой и чем-то сладким, не похожим на его духи. И где он прохлаждался так долго? Уильям нахмурил брови, но, чтобы не думать об этом, отвернул голову в сторону.

С чувством захлопнув пудреницу, Пьер подсел ближе и медленно скользнул рукой по спинке дивана за его спиной.

— Кстати, Уильям… — Лондон почувствовал, как приторный голос вкрадчиво проникает под его кожу, как когти, — Если ты еще не понял, сообщаю: мы в гей-клубе. Можешь лапать меня, сколько угодно, всем плевать.

— Неужели?

— Oui-oui.

— И с чего ты взял, что я хочу?

Пьер улыбнулся одной из тех улыбок, что всегда вызывала в Уильяме желание ее стереть, и взял мужчину за подбородок, разворачивая к себе.

— Брось… — Уильям нутром чувствовал, что сейчас услышит что-то, чего абсолютно точно не желает слышать, но бежать было некуда, и он нырнул в красивые, ужасные глаза, — Я видел, как ты на меня смотришь. Уже отымел во всех трех известных тебе позах в своей тугодумной башке…

Рука опускается на его щеку, и Пьер тянется за поцелуем, но в нос снова ударяет запах мятной жвачки, и Уильям настойчиво отталкивает его от себя.

— Господи помилуй, Пьер. Если ты только что с кем-то... Даже не лезь.

Его голос звучал раздраженно, немного более высоким, чем ему бы хотелось, и взгляд тут же опускается на идеально лежащие брюки, которые Уильям принимается нервно и рвано поправлять.

А Пьер смотрит на него совершенно ошарашенно. Глупо хлопает своими густо накрашенными ресницами, донельзя распахнув удивленные глаза, как кукла. Уильям тяжело вздыхает. Он ожидает, что через пару секунд, когда эта дурацкая мизансцена завершится, Пьер зальется смехом, назовет его ревнивцем, Отелло и ma poussin — и все. Но Пьер его удивляет. Изумленный вид перерастает в оскорбленный, за ним — в обиженный, но бессильный, и Пьер, вместо того, чтобы излить на него свое возмущение — нет, серьезно? — просто отворачивается, сведя коленки и скрестив руки на груди.

— Я ни с кем не… — протестует он, но как-то слабо, и смолкает.

Сгорбленная худая фигурка, затянутая в какие-то пару метров ткани и ворох страз, выглядит уязвимо и немного смешно, и Уильям чувствует вину, которой чувствовать не должен. Которой, по его мнению, за ним и нет. Представление завершается, зал взрывается финальными аплодисментами, танцоры выходят на поклон.

Уильям молчит и стискивает зубы. Что за нелепое ребячество? Он просто не выносил демонстративные обиды. Хуже — только детские слезы.

Хочется просто уйти.

Но он слишком хорошо знает древнее чудовище, что сидит в нескольких дюймах от его бедра, склонив дурную кудрявую голову. Знает тысячу лет, и уверен, что он… Что? Действительно расстроен? Из-за него?

Уильям поднимается на ноги. Несколько секунд просто стоит над ним, как затмение, и скребется по самым дальним углам своего сознания, пытаясь понять, что он должен сделать.

— Пьер…

Уильям неловко скользит ладонями по своим бокам, подбирая слова, которые он не подготовил. А потом — протягивает ему руку.

— Ну, всё. Перестань. Пойдем. Потанцуешь со мной?

Париж быстро переводит удивленный взгляд от его лица к руке и обратно.

Лондон быстро пожалел об этом решении. Почти так же сильно, как о решении вторгнуться на Восток, но сильнее. Он не знал, что ему делать, когда оказался в центре танцпола, в душном зале, залитом томным малиновым светом софитов, и все, что ему оставалось — смотреть в глаза Парижа, чьи руки лежали на его талии. Пьер скользит пальцами под его расстегнутый пиджак, сжимая ткань рубашки.

— Какой ты робкий, mon chéri.

Пьер быстро стряхнул с себя всю свою печаль и вновь смотрел на него с мягкой, лисьей улыбкой, от которой у Уильяма, он заметил, слабели колени с четырнадцатого века. Темзенд хмурился, пытаясь понять, куда ему деть руки. Он попробовал положить их на плечи Пьера, но из-за разницы в росте это выглядело нелепо, а Париж просто наблюдал за его муками, лениво покачивая бедрами в такт Gypsy Woman.

— Помочь тебе?

Пьер тряс кудрями, изящно вел красивыми, немного острыми плечами, плавно выгибался, то повисая на плечах Уильяма, то прижимаясь к груди, то просто извиваясь вокруг него под британское ретро-техно. Уильям чувствовал себя шестом в стриптиз-клубе. И приносил ровно столько же пользы. Но его это устраивало.

Пьер развернулся спиной, прижимаясь к груди Уильяма всем телом, и впустил пальцы в немного растрепанные блестящие волосы. Уильям медленно скользнул ладонями по вытянутому, прогнувшемуся, подставленному ему телу, и шумно вытолкнул из легких горячий сладкий воздух, пропитанный приторными коктейлями и приторными духами. Пьер запрокинул голову назад, и Уильям заглянул в его глаза — уже совсем стеклянные.

Все стало слишком сложно. Еще недавно мир был совсем другим. На протяжении многих веков они встречались как соперники, проводили время как любовники и расставались как враги. Это было честно, не требовало объяснений и душевных сил. Это не требовало от Уильяма абсолютно ничего.

Теперь они встречались как любовники и расставались как любовники.

Но не были ими. Или были? Уильям стиснул пальцы на чужом бедре.

Он даже не знал, что ему позволено.

И не знал, почему Парижу было позволено все.

Пьер развернулся к нему лицом, когда из колонок раздалось вступление Queen, и его лицо озарила широкая и слишком веселая улыбка. В том месте, где должно было быть сердце, что-то болезненно сократилось, а на лице отразилась мука, когда Пьер притянул его за галстук, и с чуть алеющих губ со всем чувством полился английский язык.

Пьер закинул руки на широкие плечи, бесцеремонно впустил пальцы в светлые волосы, не позволяя Уильяму выпрямить спину. Очки сползли на самый кончик носа.

— О, подпевай. Уверен, что знаешь наизусть.

А он и правда знал. Уильям закатил глаза и отвел взгляд в сторону.

Первый куплет подошел к концу. Пьер оттянул назад светлые волосы.

И Уильям сдался. Взял мужчину за руку, поднял, выпрямляя над его головой, и заставил Париж покрутиться, в конце концов прижимая к своей груди. Пьер рассмеялся еще звонче, и, боже, как он любил его смех.

Пьер обнял себя чужими руками, покачиваясь в такт песне и вынуждая британскую столицу двигаться вместе с ним. Уильям повиновался. Вдруг Пьер оторвался, отходя от него на шаг, и толкнул его в грудь. Прижал руку к своим ключицам. Уильям не мог сдержать улыбки, глядя на то, с каким театральным чувством Пьер отыгрывает каждую строчку.

— When I'm not with you, I think of you always…

— …I miss those long hot summer nights…

Каждый раз, когда Париж отбивал бедром «hey boy», Уильяму казалось, что удар приходится по его нервам. Пьер поймал его взгляд и подмигнул так кокетливо и забавно, что Уильям прыснул от смеха, тут же прикрывая рот рукой и качая головой.

Пьер поманил его пальцем, и Уильям без раздумий сделал шаг вперед, обхватывая мужчину за талию, будто и правда собрался вести его в вальсе, но они лишь ритмично раскачивались из стороны в сторону, хаотично и глупо, пытаясь перекричать друг друга, пока ладонь Пьера металась от плеча к его груди и вновь — к плечу. Повинуясь чему-то мальчишескому внутри себя и нескольким коктейлям с виски, Уильям прижал мужчину ближе, поднял и закружил под строки «Just hold on tight…», а Пьер чуть согнул коленки, позволяя оторвать себя от усыпанного конфетти и залитого сладким алкоголем липкого пола. Когда шпильки вновь цокнули по паркету, знаменуя последнюю ноту, Пьер с восторгом рассмеялся, и Уильям не смог не рассмеяться вместе с ним, и он даже не знал, от чего. Просто смеялся, потому что все это было непозволительно глупо. Странное, хмельное чувство свободы от того, что он мог просто кружить Париж вот так, у всех на виду, и никому, никому не будет дела, ударило в голову. Тяжелый заряженный воздух, виски, томный свет, подтяжки от капроновых чулок, улыбка на лице Парижа и британский рок-н-ролл оживляли то, что почти отмерло, и, когда прозвучал последний аккорд, Уильям подался вперед, глубоко наклоняя неожиданно поддавшегося Пьера, и впился в мягкие, раскрытые губы. Пьер едва успел сделать глоток воздуха, удивленно распахнул глаза, чтобы тут же зажмурить. Пальцы опустились на чужие щеки, и поцелуй с первой секунды превратился в настойчивое, глубокое нападение, жадное и совершенно безжалостное. Пьер едва стоял на ногах, удерживаемый только крепкой хваткой своего соперника, и чувствовал, что начинает задыхаться, но когда он вырвался, глубже запрокидывая голову назад, то Уильям не отпустил его, а лишь переметнулся на его шею. Пьер рассмеялся, хватаясь за чужие плечи, жар и чужой напор кружили ему голову. Когда Уильям все же выпрямил спину, увлекая Пьера за собой, и их взгляды встретились, Пьер лишь крепче стиснул его плечи. Музыка шла вперед, и пора было отпустить друг друга, но Уильям просто смотрел в блестящие, синие глаза, до боли родные и, боже, пьяные. Такие пьяные...

Пьер тянется чуть выше, и Уильям чувствует, как к его уху прикасаются горячие губы.

— К тебе или ко мне?