The Master and Margarita.

Дорога мутнела перед глазами, грозила расплыться в бесформенные пятна. То и дело тротуары словно поднимались и опускались, заставляя терять равновесие. Тело двигалось неуверенно, отказывалось подчиняться. Москва давно покрыта сном; на улицах тошная тьма грозит недобрым. Ноги сплетались воедино и вновь распутывались, щёлкая суставами. Что-то ухнуло в величественной, обернутой плотной шалью ночи кроне престарелого дуба, и вспорхнуло, улетая, напуганное стуком туфель. Маргарита укуталась в одежду отчаяннее.

Она жила с мужем в просторной квартире, однако часто сбегала туда, куда и теперь стремилась — в подвальное помещение среди неприметных заросших дворов. И комнат-то там не было: только одно пространство, редко усеянное мебелью, где шкафы служили образными стенами для разделения на более маленькие и уютные уголки. При входе сразу встречала лестница, и Маргарита спустилась по липовым ступеням, чтобы пройти мимо чугунной печи, случайно задеть носком ступни упавшие когда-то давно листки бумаги, которые теперь хаотично разлетелись, и упасть на жёсткую, неприветливую кровать. Она уходила сюда порой на несколько дней, забываясь в дурном настроении и нескольких глотках французского вина. Ведь бывает так, что муж надоел?

Он занимал хорошую должность и, кроме прочих своих достоинств, был предрасположен к семейной жизни. Непривередлив и заботлив, он прислушивался к желаниям Марго, всегда исполняя их по мере возможности. Не было для него ничего, что могло бы очернить супругу, и он, понимающе кивая, отпускал её без единого замечания, когда она снова и снова просилась отлучиться на выходные. Ни тень подозрения не падала на его лицо, ни привкус ревности не касался его уст.

В те годы, когда Маргарита ещё была полна сил и разговаривала быстро и много, когда ещё не было брачных уз, связавших бы её хрупкие девичьи запястья, она жила именно здесь. Мать растила ее в условиях, не позволяющих желать чрезмерного, и после ее смерти осталась только захудалая квартирка, подвал, в котором Марго провела детство. Она никогда не была несчастна от бедствий и с оттяжкой упавшей руки нищенства, которые приземлились на семью, потому узнала щемящее чувство в груди и соль на глазах только в двадцать лет. Мать успела благословить своего ребенка на союз с решительным, стойким мужчиной преклонного возраста. Это была хорошая партия, удача, подаренная судьбой, последняя травинка, за которую хватается обессиленная букашка — это было что угодно, только не любовь.

Маргарита была холодна к этому человеку сердцем, но, испившая сдержанность матери с молоком ещё в младенчестве, никогда не смела показать себя недостойной супругой. Все тягости быта в доме ниспадали на хрупкие плечи домработницы. Молодая и глуповатая, но искренняя и беззлобная, Наташа стирала и готовила. Как и все девицы, она интересовалась безделушками, но столо хозяину позвать ее, как она тут же бежала, улыбаясь и внимательно выслушивая поручение. От Маргариты же требовалось немногое, и оттого ей стыдно было не исполнить свой долг хотя бы несколькими нетрудным обязанностями: держать лицо семьи, улыбаться мужу вечерами и быть верной.

Теперь все внутри опустело и перевернулось. Семейный очаг был больше не мил ей, и, более того, наоборот, докучала сама мысль о том, что ей нужно держать лицо семьи, которой попросту не было. Была бумажка, формальность. Однако внутри? Внутри союза давно были разногласия, недопонимания и холод, которые Маргарите приходилось скрывать. И все же долг...«Презренная изменщица», — думала женщина, лёжа на запятнанной простыне. Взгляд впивался в пространство, в одну точку, и в ушах отдавало глухое биение сердца. Тук-тук. Тук-тук.

Усталость дня накопилась в теле, и отяжелели члены. Густой, вязкий воздух заливался в ноздри, но кислорода не хватало, и пахло ужасной затхлостью и теплой влагой. Тяжело вздохнув, облаченная в потную, пахнущую одежду, Маргарита уснула.

***

Чудился мастер: его лицо с привычной невыразимой скорбью, до боли знакомые очертания фигуры, сморщенная кожа на ладонях, которые кропотливо переносят пьесу о Понтии Пилате с места на место. Дыхание неровное, волнение проскальзывает в малейших подрагиваниях ресниц. А Маргарита стоит неподалёку, осматривая поляну, которой касались босые лодыжки. Трава зеленела и с задором колыхалась от веевшего ветерка. На ней блистали капли росы, словно по горке скатываясь на землю, прыгая по росткам. Природа упивалась солнечным светом, и только один мастер не мог отдышаться, переходя с камня на камень.

Марго нахмурилась. Хотелось подойти, обнять любовника, заплакать у его ног и, наконец, выразить всю ту нежность, которая копилась для него одного все эти годы. Нежность, которую не суждено было получить законному мужу. Но ноги прилипли к земле, и как бы ни старалась, она не могла сдвинуться. Связки раздулись до размера грецкого ореха, встали поперек горла и, о, боги! — какое это было мучение: смотреть на человека, которого в тайне лелеял ночами в сердце, небогатые вещи которого ты хранишь в потаенном ящике под замком, доставая только в одиночестве, чтобы вдохнуть запах пыли, сохранившейся ещё с тех времён, когда непонятен был обман невинного слова «горе», и не мочь ни дернуться, ни вскликнуть, ни дать о себе знать хотя бы брошенной в камень палкой. По щекам потекли слезы, надежда, трепыхавшаяся в душе, бунтовавшая против сна, ещё хранила ярость, чтобы вырваться из невидимых оков. Но вот горизонт темнеет, темнеет... Грозные, почти фиолетово-черные тучи неспешно двигаются, и в их притворной медлительности скрыта насмешка, поразившая Маргариту до оторопи. Сам мир издевался над падшей женщиной, когда листья, срываемые шквалом ветра, шептали, пролетая мимо: «Туча ещё далеко, ты успеешь убежать! Смотри, как медленно она ползёт. Гроза будет нескоро!» Но стоило совсем немного залюбоваться мастером, и, вновь подняв взгляд на бурю, ты заставал её уже совсем близко. Гром оглушал птиц и животных, и те в страхе бежали, а мастер метался от одного валуна к другому, перекладывая свой роман. Марго вновь попыталась просипеть: «Родной мой!» — и вновь горло сжалось, и вылетел только тихий присвист, который так легко путался с порывами ветра.

Дьявол ли наслал тревожный сон на Маргариту? Он ли проклинал ее душу такими ужасными муками за то, что она не осталась верна голове, твердившей о браке, и сердцу, бьющемуся ради одного писателя?

Молния поразила ее с раскатом, от которого разорвались все клетки разом, от которого Маргарита в поту вскинулась с кровати, раскрывая обезумевшие глаза. Кровяной насос, одурнев, колотился о грудную клетку. Тихий шепот слетел с дрожащих губ:

—Мастер! Мастер!

Но не было уже ни мастера, ни камней, ни бури. Только свет еле заметно проникал сквозь шторы, летала пыль в воздухе, и темнела в углу чугунная печь. Неприятно сосало под ложечкой.

***

Марго хотелось, чтобы все стало как было. Чтобы не было той ночи, чтобы она не сказала с трепетом «вас», чтобы не случилось встречи с Сатаной. Но не бывает так, чтобы стало как было, и Маргарита входила в квартиру чужая. Другими казались картины, которые висели уже много лет, другие чувства вспыхивали при виде совместной фотографии с мужем на столе. С иронией женщина вспоминала фразу: «Неужели, у молодой девушки, только ступившей во взрослую жизнь, нет никаких желаний?» Какая безобразная насмешка! Она уже не была молода, и постепенно старилась кожа. Ах, каким мерзким тоном произносил это Воланд в голове снова и снова, этот бестактный намек на первый и единственный брак, который был пошло назван вступлением во взрослую жизнь!

За столом Маргарита не могла заставить себя поднять глаза. Ей все мерещилось, что как только супруг окунется в глубину ресниц, он ужаснется, и со всех сторон закричат портреты родителей и станут тыкать в нее пальцем, крича: «Безобразная! Дрянь!» Наташа приготовила отменного гуся, и, пока хозяева разделывали его мясо, складывая в рот, рассказывала о сплетнях, которыми неизменно вот уже несколько лет делились с ней другие кухарки при встрече в магазине. Заметив, что и в этот раз никому не интересны духи и новые сапожки, о которых так много болтали восхищённые модницы у витрин, Наташа удалилась на кухню, и в обеденной совсем стихло.

Томительное ожидание невысказанного вопроса на языке мужа вгоняло Марго в растерянность, и она то нечаянно роняла вилку, то неуклюже рассыпала соль. Однако ни одно слово так и не было произнесено.

Каждый день сулил новые переживания, и с каждым днём Маргарита все чётче ощущала свою чужеродность. Да, как было уже не было. И в том она винила только себя, и иногда украдкой отряхивала подступающие слезы. Она усмехалась над собой, когда ловила себя на мысли, что она одна причина чувства своей неуместности в доме, засевшего в каждом углу. Это ее воспалённый мозг рождает сцены, вызывающие омерзение к самой себе. Что уж говорить об уважении?

Она казалась чужой, потому что отреклась от всего, что имела, и теперь стыдливо пыталась стереть из памяти прошлое. Правда в том, что Маргарита вспоминала спальню Воланда с трепетом и дрожью в коленях, и неверно тупила глаза, пытаясь забыться в суматохе и иллюзиях. Выданный Наташе отпуск на четырнадцать дней мог бы спасти, ведь времени хватало только чтобы помыть посуду и постирать белье, а вечером Маргарита падала от изнеможения прямиком в пучину сна. Больше не оставалось времени для былого, для картин, которые раньше всплывали бредом, когда не получалось уснуть, и фантазии не оставалось на сны. Но и это не заменяло накопившуюся прохладу.

Невольно женщина хмурилась, когда муж брал ее за руку и опускал поцелуй на тыльную сторону ладони. Внутри склизко вертелось желание дать пощечину, убежать куда-нибудь и чтобы никто, никто не смел трогать ее с малейшим подозрением на то, что имеет на это хоть какое-то право.

Вдруг Маргарита заливалась смехом, когда думала: «Почему Воланд не потребовал расплату?». Самолюбие твердило, что она, женщина, сильная и независимая, обманула его. Первые дни этот вопрос не отпускал любопытство, и, кроме того, комок сомнения. Вдруг это хитрая уловка? Вдруг, он вернётся за расплатой тогда, когда её придётся вернуть с процентами?

Однако чем больше времени разделяло ее с заключённой сделкой, тем яснее ей представлялся нехитрый замысел Дьявола. Он просил признания, а она попросила его. Так была ли у него нужда в пустых словах, если он знал, что, вернувшись домой, Маргарита, не в силах смириться со своей изменой, станет тяготеть идеями, которые не могли не быть связаны с Ним? Разве не было его всепроникающему взору очевидно, что она не может не признать того, кому отдалась? Он не захотел слышать заученную фразу, потому что гораздо веселее смотреть на действия. И Маргарита признавала Воланда хотя бы тем, что отныне не позволяла мужу прикасаться к себе.

Тем временем в ресторане «Грибоедове» было неспокойно. С утра воздух потрескивал от напряжения, и писатели ходили оборачиваясь. Каждый третий тупил глаза, и все куда-то торопились: углы затыкались людьми. В буфет, небольшое помещение без окон, выстроилась длинная очередь поджимающих друг друга людей, которые набивались в него, как в бомбоубежище. Из приличия несколько мужчин и две женщины соизволили купить по килограмму конфет и пирожные, остальные же умильно глядели на витрины, делая вид, что им есть дело до тарталеток, комкаясь чужими пиджаками, напирающими спереди и сзади, не дававшими пошевелить даже рукой. Царапались о чьи-то часы, однако не возражали. И всё стремились и стремились люди в маленький буфет, упаковываясь, толкаясь, падая и наступая на ноги.

А дело было вот в чем. Вчерашним вечером, после окончания заседания председателей МАССОЛИТа случился скандал. Поэт Иван Бездомный, заявившись в писательский дом в нетрезвом виде, в одних панталонах изволил требовать внимания собравшейся публики. Заполучив желаемое, стал разглагольствовать об антихристе и, держа свечку и размахивая бумажной иконкой, требовал прислать несколько мотоциклетов с пулемётами и наряд полиции для поимки особо опасного иностранного шпиона, по совместительству профессора черной магии. Граждане, находившиеся в доме писателей в тот вечер, произвели попытки оказать помощь Ивану, однако поэт, не долго думая, принялся раздавать оплеухи и оборонительно плеваться в пытавшихся подойти людей. Буйного успокоили, связали и отправили отсыпаться, вколов снотворное.

А на следующий день, во время проводившегося товарищеского собрания на тему современного искусства, прервав речь одного из выступавших, доказывавшего, что классические догмы уже устарели и подлежат искоренению, Бездомный ворвался на сцену и стал выкрикивать вызывающие экспромты, возмутившие присутствовавших слушателей. Оскорбительные четверостишия сыпались на зал, как поспевшие яблоки с дерева. Среди прочих претензий звучали такие выражения, как: «преступники!», «изменщики!» и «мать вашу!»

После инцидента, после повальных криков и драк, после нескольких разорванных рубашек стихло окончательно, и писатели поспешили найти спокойствие в ресторане Арчибальда Арчибальдовича «Грибоедове», в буфете у Петровны, ибо никто не мог поручиться, что не начнется вторая волна и, как цунами, не затопит лакированные туфли мужчин и женщин новой бранью и матерщиной.

Те, кто располагал определенной суммой и не только прятались, но и действительно были голодны, поднялись на второй этаж, чтобы во время трапезы насладиться видом столицы. Среди таких была и Ольга Михайловна, делившая стол с поэтом Рюхиным. Играл лёгкий джаз, официанты в накрахмаленных сюртуках любезно кланялись и подносили увесистые блюда.

—Этот Бездомный — ваш друг? — поинтересовалась она, причмокивая и запивая холодной водой курицу, в которой копошился воткнутый нож.

—Стыдно сказать. Не подумайте, он ведь не всегда такой, — Александр взял салфетку и промокнул жир с губ удивительно бережливым движением, которого никогда не ожидаешь от человека с таким чопорным и заносчивым лицом, как у Рюхина. — Признаться, я сам впервые видел его в таком состоянии.

Ольга криво усмехнулась, мотнув головой и кинув взгляд на соседний столик.

—Каков, а! Ведь ещё мне на кофточку новую, заграничную, прицелился. И попал-таки, гадёныш. Выперся, понимаете-ли, на сцену. Ничего не скажешь! Талант! Ну ничего. Ему там сейчас хуже, чем нам здесь.

Рюхин поник, плечи опустились, и он как будто стал стекать куда-то под стол вместе с длинными висящими по щекам волосами. Печаль ещё больше опорочила его лицо.

—Это верно.

***

—Ты ужасно раздражена, Марго. Что приключилось с твоим настроением? — миловидно улыбалась старая знакомая, орудуя столовыми приборами. Александр ушел сразу же, как подоспела Маргарита, имевшая ход в такое место, как Грибоедов, исключительно по знакомству. Хоть у нее и до сих пор порой неопытные девушки спрашивали писательское удостоверение на входе.

—Пустое. Оставим это, — холодно отозвалась Маргарита, устремляя взгляд в окно. Со второго этажа недавно открывшегося заведения красовался чудесный вид на улицу. Недалеко отсюда находились Патриаршие пруды, и обе женщины, подкрепившись, предпочли отправиться именно туда покормить уток.

—Нет, Марго, ты заставляешь меня переживать. Ей-богу, ты стала похожа на ведьму! — засмеялась Ольга, хватая подругу за плечи. — Перестань, тебе эта строгость не к лицу!

Одно только слово отозвалось эхом в голове, и Маргарита гордо выпрямила спину, отчего сразу стала выглядеть строже. Что-то пронизывающее и ледяное отобразилось в носогубных складках.

—Ведьма? — вызывающая, торжествующая улыбка растянулась, оголяя зубы. Ольге показалось, что это оскал — так было не похоже на то, что привыкли называть улыбкой. — Ну и прекрасно. Я очень этому рада.

Повисла пауза. Обе шли рядом, однако теперь осанка Маргариты наводила на мысль, что «вместе» идёт только Оля, а вот Марго — сама по себе. Громыхающие трамваи проезжали один за другим с перерывами по десять минут, пыхтели газами проносящиеся мимо машины. Толпы людей шли по своим делам, распихивая встречный поток плечами. Каждый думал о себе, и думал отнюдь не лучшее.

—Раз я ведьма, то непременно должна была ему понравиться.

—Кому «ему»? — с интересом прищурилась Оля, замечая внезапное вдохновение собеседницы.

—...мужу, разумеется. Я недавно купила новое платье по совету Наташи.

—Покажешь. Может, и я чего для себя открою. Ты глянь, какая прелесть! — она ткнула пальцем в плывущую с выводком утку и полезла в сумку за краюхой хлеба. Цокая и привлекая внимание матери, Ольга принялась бросать в воду отщипленные кусочки, целясь прямо в нее и утят. Они толкались и отгоняли друг друга крылышками.

Прозванная ведьмой опустилась на лавку. Внезапно потускнели и деревья, и утки, и все замылилось и завертелось в одном ненавистном слове — «муж». О, этим ужасным словом ей пришлось прикрыть имя Воланда! Какая низость духа, какая откровенная ложь, вызванная на помощь собственной выгоде...

Вокруг все жило и двигалось, молодые люди шли под руку со скромно одетыми дамами, бодрой походкой минуя стариков, опиравшихся на трости. Маргарита зацепилась за ту, на которую перевел вес немощный пожилой мужчина, и перед глазами вновь встала трость с фигурой черного пуделя на рукоятке, объятая бледными пальцами с кровавым перстнем.

Нет, супруг отвратителен. Совершенно безвкусен, пошл и низок по сравнению с Ним. С Тем, кто даже смотрит совсем иначе.

Ольга опустилась на колени, присев на склоне к пруду. Перед Маргаритой же весь мир рухнул в одночасье. Взгляд Воланда, его прикосновения — кроткие, ненавязчивые, сводящие с ума. Он впивался взглядом, словно хотел одну её, словно только одно имя Марго существует в целой вечности, и ни одна хмельная красавица не способна перебить те чары, которыми обладала бедная замужняя женщина. Он, мужчина, сотворенный вселенной из огня и лоскутов преисподней, совершил выбор. И Маргарита с замиранием осознавала, что Сатана не отказывается от выбранного легко. Супруг же часто оглядывался на проходивших мимо молодых стройных студенток, и теперь Маргарита могла предположить, что то неизведанное, что порой она не могла разгадать в нем, стоя с его руками на своих щеках — брезгливость к увядающей красоте, некогда такой же полной сил и юности. Он не выбирал ее — забрал то, что подвернулось под руку. Он держал ее при себе, унизительно выводил на прогулки. Может, она вообще нужна только для того, чтобы придавать ему солидность, как бижутерия, не стоящая на самом деле даже самую малость? А Воланд выбрал. Она не пыталась показаться хорошенькой. Более того, она вела себя безрассудно, глупо. Она показала себя с дурной стороны, а он, не заставляемый и не отягощенный обстоятельствами, смотрел на нее с восхищением. Она разжигала в нем страсть упрямством, тем, что обычно так раздражало мужа. Так стоит ли оставаться с тем, кто терпит, если есть тот, кто принимает безукоризненно любую твою ошибку, снисходительно смеясь? Ночь ожила в памяти явно и вязко, и скамейка на Патриарших окончательно увязла в омуте человеческой памяти.

Воланд улыбался ей. Одной ей. Видано ли это, чтобы Дьявол улыбнулся женщине? У Мефистофеля была заискивающая ухмылка, лукавый оскал. А этот? Этот не скалился. Он был изящен во всем до предела, он касался бокала и мгновенно делал его святыней одним дыханием. Воланд был человечен в тумане напускной Похоти. Быть может, ему и самому противен этот образ? Что делать, если работа не всегда совпадает с порывами души.

Чем больше Маргарита размышляла, тем больше она проникалась к тайному любовнику. Жалость. Как бы огорчился Он, если бы узнал, что она испытывает к Нему это чувство, применимое исключительно к низшему классу. Однако, жмурясь, женщина никак не могла отбиться от сочувствия.

Вспомнилось, как он, укладывая на кровать, мягко провел по обнаженной спине подушечками пальцев, и они обожгли ее нежностью. Маргарита резко опустила взгляд на свое плечо, но там уже ничего не было. И все казалось, казалось, что вот ещё чуть-чуть, и проступит на коже какой-нибудь след, оставленный им на прощание... Но от Воланда ничего не осталось.

Тоска пожирала изнутри, выворачивая наизнанку от болезненной скуки по Нему.

—Марго! Марго-о! Ты вообще слышишь, о чем я тебе говорю?

От мягкого толчка женщина оправилась и кивнула, моргая и оглядываясь. Улица ничуть не изменилась. Все те же Патриаршие пруды. Все те же люди, ласковые и приветливые друг к другу, недовольно оборачивающиеся на особенно громкие компании.

—Да. И чем все закончилось? — осторожно подбирая слова, отозвалась Маргарита, возвращаясь к реальности.

—Он написал поэму и прочитал ее при всех нас. Представляешь, читал эту чушь, да ещё с выражением! Ещё так посматривал исподлобья, как будто ждал, что мы в восторге будем от того, как нас обложили в этом чертовом стишке. Латунский, — Марго покосилась, но ничего не сказала, — выгнал его незамедлительно. Паразит какой! — Ольга хлопнула себя по коленке, отворачиваясь. — А я ему ещё и путевки в Ялту выдавала! Ну, чудак-человек, ни грамма совести!

Маргарита усмехнулась.

—Писать — дело неблагодарное...

—Ты что же, считаешь, он прав?

—Нет, это я так, к слову... Пустое, Оленька.

Вечерело. Распрощались, пожав руки. Как добралась до дома — не запечатлелось. С ноющих ног Маргарита скинула туфли, босиком прошла в одну из комнат, чтобы скинуть платье и взглянуть на себя в зеркало.

—Не так уж все и плохо, — ободряюще шепнула сама себе, намочив палец слюной и пригладив выбившуюся прядь, будто чтобы притянуть чей-то взгляд. — Поэма...Поэма...

От сквозняка хлопнуло окно. Мастер. Понтий Пилат.

—Что-ж...— облизывая губы, она приземлилась на стул, с азартом прикусив губу. Разгладились наконец-то морщины на лбу. — Попробую-ка и я.

И карандаш стал вертеться в кисти то так, то сяк, то и дело прерываясь после каждого слова, перечеркивая и вновь царапая бумагу. Поэма никак не хотела рождаться, но идея не давала покоя, и попытки совершались одна за другой. К ночи Маргарита встала и, накинув халат, вышла из комнаты. На столе остался нетерпеливо брошенный карандаш и холодный лист с выведенными аккуратно в самой верхней части буквами: «Воззвание к Сатане».

В бурлящем мире, Сатана,

Сожги с позором прошлое.

Гори, ужасная страна!

Гори, все в память вросшее!

Сожги былые города,

Сожги былые лица!

Пускай мерцает от огня

Позорно мать-столица!

Мне мерзко помнить имена,

Мне мерзко с прошлым знаться.

Теперь другие адреса,

Чтоб с бесом повстречаться.

Изломанные фонари

Осветят вязко улицу.

И кто-то долго, до зари,

В углу будет сутулиться.

От стен он отойдет впотьмах,

Он серой массой длится.

Его бандитский злой размах

Боится вся столица.

С ним за руку держались мы,

С ним сделки заключали.

И каплей крови скреплены

Договора с ночами.

Прои́ски пышушего зла

Приходятся в полночь.

Пробившись от тупого сна,

Никто не смог помочь.

Истлела вся душа моя,

Истлела вся в пороке.

Как дышит чья-то тишина,

Звонка моя в тревоге...

Но вот и легче, легче. Всё.

Тревожность отступила.

Теперь с моей душой сполна

Иная дружит сила.

Сожги, бездетный Сатана,

Сожги все с жаром прошлое.

Те ненависты времена.

Они есть нехорошее.

Ты подаешь мне руку, Черт —

Я с радостью лобзаю.

Ты гадок и ужасно горд,

И я теперь такая.

Пусть неприятна, пусть пьяна,

И пусть буду распята.

Крови не жальче, чем вина

Для люда неопрятного.

И солнце светит кое-как,

И мир на бок кренится.

Гори, ужасная страна!

Гори, ты, мать-столица!

Прошло вовсе не много времени, прежде чем Маргарита вернулась, и вдруг перехватило дыхание, что-то застряло в горле и вырвалось приглушённым взвизгом, а кружка полетела из рук вниз, разбиваясь и оставляя лужу на ковре.

Посреди помещения стоял мужчина. Полноватый, уродливый, с перекошенным лицом и кривой ухмылкой, словно к уголкам его рта были пришиты ниточки, которые теперь кто-то неверно дёрнул. На глазах лежала тень, но даже в полумраке было видно, что один из зрачков светится. Вонь стояла невыносимая. Казалось, что грязь осела на нем жирным слоем сала. Неуклюже склонившись, неизвестный захрипел:

—Уважаемая Маргарита Николаевна! Имею честь пригласить вас на бал завтрашней ночью. У мессира есть традиция, которой все мы охотно придерживаемся — устраивать праздник каждый год. Однако, у каждого мероприятия должна быть хозяйка... Иначе, помилуйте, сударыня, — сипящие и свистящие звуки вырвались из его горла, напоминая смешки, вызывающие рвотный позыв, — какой же бал без королевы? Мы гарантируем полную безопасность и анонимность.

Уродец снова улыбнулся, многозначительно приподняв брови и выправившись.

—Ждем вас с нетерпением. А это — подарок от самого мессира, не побрезгуйте принять.

Вложив хрустальную баночку в ладонь женщины, неизвестный исчез. Шторы взлетели от дунувшего сквозняка, но уже секунду спустя медленно и неторопливо опустились. Маргаритой овладела нежданная радость.