The Master and Margarita.

«...прощённый в ночь на воскресенье сын короля-звездочета, жестокий пятый прокуратор Иудеи, всадник Понтий Пилат».

Книга покорно закрылась, чихая пылью прямо на колени девушки, и красные, бессонные глаза обвели ее взглядом, полным горечи от прощания. Книга — верный друг, с которым Дженнифер провела дни и ночи, с которым на протяжении двух недель она ходила за руку, трепетно прятала под одежду, когда ливень заставал на улице и некуда было спрятаться, вместе с которым она завтракала и обедала, ради которого отказывалась ото сна, чтобы раскрыть свою душу монологам автора, чтобы обсудить с ним все на свете и узнать восхитительную, трогательную историю прямиком из его уст, — этот верный друг теперь уходил на покой, чтобы стать забытым товарищем на полке. И так от этого сжало тоской сердце, что несколько крупных соленых капель выросло на радужке, и они упали градинами на щеки, тая, размазываясь по лицу.

Ведь книга — это ли не диалог с автором? Разве не отвечаешь ты невзначай на каждый заданный риторический вопрос? Разве не разделяешь ты с ним одну мысль на двоих, когда тема так интересна, что не хочется ни идти на встречи, ни браться за дела? Сухой текст превращается в яркую картинку, и ты ходишь вместе с поэтом Иваном Бездомным за руку, заглядывая за углы домов на Садовой, и вместе с ним бежишь по коммунальным квартирам, высматривая свиту загадочного профессора черной магии, фамилия которого не то на «ф», не то на «в». И, внезапно, ты понимаешь, что вовсе не живёшь больше в каменном, холодном особняке, а на самом деле уже как две недели прописан невидимым сожителем в злосчастной квартире №50 в Москве 30-х годов, по адресу Большая Садовая улица, дом №302-бис.

Теперь друг уходил на покой, как и все ныне живущие когда-то предадутся забвению, и никто их не вспомнит. Такой же жалкой казалась эта книга, когда пальчики ставили ее на полку, и также грустно она выглядела среди трупов бумажных собратьев своих, осознавая, что и ее постигнет эта участь.

Дженнифер ушла из комнаты, чтобы не терзаться грустными мыслями, ведь, в конце концов, это лишь книга, и тратить свои нервы на что-то такое незначительное, как дочитанный роман, она не собиралась, учитывая послевоенную разруху, когда забот и так достаточно для каждого. Плотно закрыв за собой дверь, словно Булгаков мог кинуться за ней вслед, она отправилась в гостиную, где на обшитом дорогой велюровой тканью читал новоиспеченную газету муж.

«И меня поразила не столько её красота, сколько необыкновенное, никем не виданное одиночество в глазах!»

Должно быть, подобная тоска залегла в самих черных зрачках Никольсон, потому как муж молча пустил ее к себе на колени и, как только она легла и расположилась достаточно удобно, чтобы печально засопеть носом, он вплел прохладные пальцы в ее локоны.

—Дочитала, вижу? — с холодным спокойствием спросил Абраксас, не отрываясь от прессы. Кольцо путалось с волосами возлюбленной, и он то и дело больно дёргал рукой, чтобы расплести неведомо как заплетшиеся узлы.

—Дура эта Маргарита, — выпалила Джен, как ругательство, в ответ на неприятные потягивания за пряди, и перелегла на бок. —Всю жизнь положила к ногам возлюбленного. И так мне жалко ее, ты и представить не можешь...

Она всхлипнула, но тут же взяла себя в руки и, сжав челюсти, втянула прохладный воздух в ноздри, пропуская вечернюю свежесть из окна в лёгкие. Вместе с тем пришло облегчение, и девушка почувствовала, как разговорчивость стала пробуждаться сама по себе.

—Я когда читала, мне стало любопытно: а если бы Марго выбрала Воланда? Что тогда?

Муж опустил ладонь на разгоряченную шею, и кончики его пальцев невесомо стали скользить по коже. По залу раснесся его монотонный голос, и Дженнифер видела, как через каменное лицо медленно грозит просочиться улыбка:

—Ничего хорошего. Читай поменьше бульварщины, и такая нелепая мысль не станет тревожить тебя в субботний вечер.

—У нас в семье бульварщину читаешь только ты, и прямо сейчас, — девушка оборонительно выхватила мерзкую газетенку и швырнула ее на соседнее кресло, занимая внимание Малфоя вместо жёлтой прессы. Ее руки обвили его шею, и она покойно нашла себе место у его груди, вслушиваясь в глубокое и мирное дыхание. — Нет, всё-таки это не такой уж и плохой сюжет. В жизни все не бывает так замечательно. Этот роман, Аби, — идеальные условия в идеальном мире. А я бы хотела увидеть хоть капельку реализма. И этот реализм, mon cher, заключается в том, что Маргарита бы не дождалась мастера.

—Ты мыслишь чересчур пессимистично, — отозвался муж, крепче притягивая ее в свои объятия и мягко, целомудренно касаясь губами женского виска. —Кроме того, если ты все же не угомонишься, пока не узнаешь ответ на свой вопрос — придумай его сама. Напиши повесть. Назови ее...Ну, допустим, «Любовь Сатаны», — издевательский шепот устремился прямо в губы возлюбленной, но она резко отстранила его, схватив за челюсть.

—Нет, Аби, не смейся. Это действительно мысль. Причем неплохая. Только название какое-то...мыльное.

—Почему мыльное? — улыбнулся он, отпуская ее, встрепенувшуюся.

—Слишком пафоса много.

—А разве у Сатаны не должно быть много пафоса?...

***

Комната была просторная, однако стены словно источали холод, от которого по телу бежали в ужасе мурашки.

—Неужели, у молодой девушки, только ступившей во взрослую жизнь, нет никаких желаний?

Мужчина прищурился, и его глаза сверкнули озорным блеском, отливая в бургундию. Но веселье не доходило до зрачков. Они были холодны и, сузившись до размера острия, летящего прямо в тебя, готовы были поразить жертву. Он был статен, высок, широкоплеч. Вся его фигура была чужеродной, отчего занимала особенно сильно, и хотелось обводить его глазами снова и снова, смотря на привычное, выглядящее непривычным. Он не был красив лицом. Наоборот — черты резкие, угловатые, словно сделанные наспех. Скуластый, с тонкими сухими губами, похожими на две бледно-розовых ниточки. Глаза. Вот что было особенным в этом отточенном гранитом лице. Большие, выкатывающиеся, впивающиеся в душу не только зрачками, но словно и сами закатывались куда-то под желудок и прокручивались, отбликивая белками. Обрамлённые морщинами, въедающимися в кожу без силы, лишь указывающие на возраст, который был для этого мужчины, как для вина, глаза.

Маргарита держалась стойко. Она стояла у стены, словно приговоренная, но осанка оставалась пряма, а подбородок гордо задран высоко над грудью. Она уверенно качнула головой. Уже зная, с кем ей пришлось увидеться, она ждала самой ужасной пытки из всех, что когда-либо могла коснуться человеческого ума.

Тонкие ниточки нависнувшего над женщиной лица растянулись в что-то до ужаса напоминающее ухмылку, но вновь притворная, натужная разгульность не коснулась пустых глаз.

—Может быть, ты сомневаешься в моей силе, — хмыкнул мужчина, и его грузное, но подвижное тело отошло на несколько шагов. — Это тебя волновать не должно. Я могу дать тебе все, что ты захочешь.

Он потянулся к богато уставленному столу, на котором в числе прочего стояло позолоченное блюдо, и оторвал с лежащей на нем грозди винограда зелёный шарик. Из каждого изгиба пальца вытекала грация, доведённая до предела, до идеала многовековой выдержкой. Он вел себя как человек, знающий, что ему дозволено если не все, то многое, и оттого его походка теперь, здесь, на своей территории, приближенной к преисподней, но неприкосновенной для жара печей, была раздражающе, даже вульгарно свободна. Колени сгибались под идеальным углом, прежде чем ступить мягко на лодыжку. Босые бледные ноги, худые и мертвенно-однотонные, стояли уверенно, крепко, и он вдруг представлялся настолько массивным, не способным быть сдвинутым чужой силой с места, что Маргарита ощущала себя ещё более бессильной, чем ей могло представиться до этого момента. Мужчина, тем временем, продолжил бархатистым голосом:

—Ты думаешь, что я обману тебя? Не стоило читать слишком много романов, написанных за века существования человеческого рода. Оглянись. Здесь нет ни пера, ни пергамента, чтобы заключить сделку. И мы не будем скреплять наш договор печатью из крови, — он тихо рассмеялся, пораженный абсудрностью человеческой фантазии. — Я предлагаю тебе всё, не требуя взамен ничего вещественного, а ты отказываешься из гордости. Это... безрассудно.

Он остановился, поворачиваясь лицом, впиваясь этими круглыми белыми плодами в девушку, проглатывая виноградины одну за другой. Пауза была выдержана ровно, спокойно, однако воздух был густым, спертым, и хотелось осесть на колени, чтобы вдохнуть сквозняк. Единственную проблему составляло то, что сквозняков здесь не водилось.

—Ты можешь попросить бессмертия. Вечной молодости. Денег — и много. И я дам тебе всё это. Выбирай любую картину, любую рукопись, написанную в шестнадцатом веке — она окажется в твоих руках.

Он снова натянул губы в чем-то приторном, растекавшемся, словно мед, по сознанию. Маргарита заставляла себя дышать размеренно, неторопливо, сохраняя лицо бесстрастным.

—Если вы ничего не просите взамен, то в чем причина подобной щедрости? Почему я?

Три холодных смешка раздались по комнате эхом, отражаясь от стен и возвращаясь к тому, кто издал их, заглухая так же быстро и внезапно, как и раздались.

—Что, если я просто щедр? Я прожил тысячелетия с сотворения мира, и мне наскучило золото, окружающее всюду мой взгляд. А ты? Ты — нуждаешься.

Что-то жалко сглотнуло, и это «что-то» было Маргаритой. Она отвела взгляд, бегая им по роскоши, слепящей из каждого угла. Канделябры с подвесками из жемчуга, балдахины из тончайшей работы красного бархата, огромные, углубляющиеся вглубь шкафы с серебрящимися корешками. Что-то дурманило голову — благоухание дерева, нотки ладана, терпкость шиповника. Клонило в сон.

—Кто вы? — с вызовом спросила Маргарита и сжала челюсти, вглядываясь в жёсткие, ломанные черты, к которым нельзя было придраться. Нет, он не был красив. Но его поведение? Оно поражало человека, ежедневно окружённого заповедями о милотворном стеснении и милосердной скромности. Здесь — иначе. Здесь можно всё. От этого мутнел рассудок, и самообладание грозило обрушиться вместе с каменными стенами, возведенными сдержанностью и вечным воздержанием от переизбытка.

Ответ последовал с ироничной театральностью, однако каждое слово звучало с такой серьёзностью, что не могло не насторожить:

—Я — часть той силы, что вечно хочет зла, и вечно совершает благо.

Маргарита не была удовлетворена. Ничуть. Ее опасения только раззадорил подобный ответ, — а мужчина? — его позабавила реакция. Девушка ответила жёстко, собравшись с духом и не пропуская ни одной буквы, она выплюнула то, что горько скопилось на языке:

—Кто вы?

С ним нельзя было играть. Его нельзя было злить. Но девушка не знала, что именно может разозлить его, и оттого чувствовала себя в крайне уязвимом положении, балансируя на хрупкой трости человека — или нет? — явно властного и снисходительного достаточно, чтобы давать ей эту возможность.

—За это я не люблю людей. Вы ищите конкретики там, где она не имеет значения, вы копаетесь там, где пусто, вместо того чтобы обернуться и обнаружить состояние прямо за своей спиной. Ты хочешь имени? Оно тебе ничего не скажет. Я мог бы называться любым из имен — Адольф, Фридрих, — и ты бы никогда не узнала, что была обманута. Вы, смертные, живущие лишь сегодняшним днём, не знающие, что будет завтра и непрерывно скорбящие о прошлом, заботитесь о чужих именах, чтобы знать, как позвать их, когда понадобится помощь, когда возникнет потребность. Но знаешь, что интересно? Никто не обернётся.

Он выдохнул смешок и бокал коснулся его губ, вливая в горло красную жидкость. Он причмокнул со вкусом, явно оценив вино и приподняв брови. Что-то было в этом не то чтобы красивом лице внешне неотразимое, что-то, с чем не хотелось расставаться, на что хотелось глазеть завороженно часами, может быть, днями, не отвлекая свое внимание на движения.

—Если ты хочешь — Воланд.

Маргарита сжала челюсти до боли, до скрежетания и песка на зубах. Вельветовый голос въедался в нее, не выходил из головы и ни одной мысли не оставлял в ней, кроме себя. Она была слаба. Так же слаба, как птица, издыхающая на асфальте в жаркий день.

—Мне ничего не надо, — отрезала она решительным голосом, ещё не утерявшим способность подчиняться. Словно убеждая себя, она произнесла с более оглушающей ясностью, не оставляя себе больше места для раздумий:

—Я ничего не собираюсь у вас просить. У меня все есть.

Лицо, пылавшее издевательством и гордой насмешкой, в один миг стало пустым. Воланд стих, стихли и напускные милосердие и терпимость. В два решительных шага он стремительно сократил расстояние, нависая невыносимым грузом, уничтожая одним взглядом всю решительность, стоя не слишком близко, но создавая впечатление, будто он обволакивает это жалкое тельце. Маргарите казалось уже с добрых полчаса, что куда ни взглянешь — везде он. Она смотрела на стены с висящими на них картинами, обнесенными невыносимо дорогими рамами, которые наверняка стоили дороже, чем жизни десятка рабов, может быть, даже сотни, и ей мерещилось, словно с картины за ней наблюдают глаза, именно эти, с белоснежными белком, с бездонными, пустыми зрачками, на которые невыносимо было не только смотреть, но и находиться в их досягаемости. При этом создавалось отчётливое впечатление, что Воланд был вездесущ, и даже если ты спрячешься от него за несколько кирпичных стен, ты все равно будешь стоять, словно на раскрытой ладони, словно посреди пустой площади, на виду у каждого прохожего.

Его дыхание опаляло лицо, хотя он стоял достаточно далеко, чтобы при нормальных условиях оно не ощущалось. Но здесь? Кажется, здесь не было ни одной вещи, которую можно было бы назвать нормальной.

—Ты не попадешь в рай за то, что отказала мне, — с усмешкой пробормотал он низко, еле раскрывая губы, — и уж точно тебе не воздастся за это от судьбы.

Слова проникали точно в душу, заброшенные туда меткой рукой того, кто проделывал подобное уже сотни раз. Воланд отстранился, подходя к одному из книжных шкафов и раскрывая стеклянные, обрамлённые благодатным старинным лакированным деревом ставни.

—Книги Шекспира, написанные на всех языках мира, датированные шестнадцатым веком, состоящие из рукописей, которых касались только избранные единицы при дворе Франции. Любая рукописная книга Гомера, будь то Иллиада или Одиссея, переписанная рукой любого выбранного тобой архиепископа или нищего творца, обладавшим единственно чистым каллиграфическим почерком из всех талантов. Прижизненные издания Данте и Гёте, — каждый озвучиваемый фолиант сопровождался лёгким поглаживанием по корешку.

Но Маргарита снова покачала головой.

—Нет.

Вздох нетерпения покинул лёгкие Воланда, и он заговорил с новой силой, уже теряя былое спокойствие:

—Я могу сказать, как ты умрёшь, я могу рассказать тебе судьбу любого, в кого ты ткнешь пальцем, я могу ответить на любой твой вопрос. Плата? Мизерная. Неприлично несущественная. Я прошу тебя только о моём признании.

—Признании? — переспросила девушка, хмурясь.

—Ты лишь признаешь мое существование.

Маргарита вновь окунулась в оглушающее молчание на несколько минут, напряжённо вспоминая все, что когда-либо читала и слышала, но ничего из «земных», как называл их Воланд, романов не вписывалось в те рамки, что задавались здесь и сейчас. Все то теперь казалось далёким и несуразным, наивным до смеха. Марго напрягала собственные мозги, почти ощущая, как извилины дрожат от старания, от работы, анализируя каждую мелочь, произнесенную тем, кого так много описывали бессмертным и ужасным. Секунда — и сердце бьётся быстрее, а пот пробивается на лбу.

—Мне ничего не нужно. Я уверена. Благодарю вас, мессир.

Воланд не выглядел удивлённым, ибо Дьявол не удивлялся никогда. Больше того, Дьявол был значительно выше этих мещанских чувств, коими баловались смертными, и в его мире каждое чувство было похоже на любое другое, каждое ощущение выражалось одним и тем же выражением лица, будь то тлеющий гнев или безжизненная скорбь. В его мире — мире погребального холода, сталкивающимся с языками пламени при кремации — все было невыразимо, и каждый вздох существовал ровно столько же, сколько не существовал никогда. Однако что-то в нем изменилось. Бледное лицо не потемнело, как это можно было ожидать, а лишь стало серьезнее на порядок, словно все, что произошло до этого было неудачной импровизацией в спектакле, который только обещал начаться.

В этот раз он приблизился медленно, вдумчиво. Каждый шаг проходил согласование с его разумом, каждое стучание каблука выносилось, как приговор. Марго на мгновение испугалась, что он задавит её, что он не остановится и вожмет ее в стену, не видя преграды, пока от нее не останется мокрое пятнышко на том полотне, которое видело неисчислимое множество зрелищ в этой комнате, убранной под спальню.

—Так скажи сама, чего ты хочешь.

Стук сердца в глубине грудной клетки. Это было сказано не так, как до этого. Эта фраза — простая, неприметная, произнесенная с концентрированным вниманием нечеловеческих глаз — осела камнем, она засела в глотке, и ее нельзя было проглотить, она стала чем-то, что наконец услышало то подсознательное, звериное и неукротимое, что живёт в каждом человеке. Это был дикий инстинкт, проснувшийся и отныне заявляющий о своем голоде. Его жадность по истине своего существования являлась бездонной черной дырой, которую невозможно было утолить, которую невозможно было ничем наполнить.

И только с этим были сравнимы зрачки Воланда.

И все же его дыхание было несравнимо ни с чем. Горячее, прожигающее кожу, заставляющее тело тлеть и зудить. Он подавлял своим присутствием даже тишину, и сама материя Вселенной замолкала и превращалась в ничто, оставляя только его и её, ощущающую свое существование более реально, чем когда-либо.

Только теперь Маргарита поняла, какие перед ней открываются возможности. Она могла просить чего угодно, она могла за бессмысленную фразу «я признаю тебя, Воланд» получить любую книгу, узнать любой секрет мироздания. Ее болезненная, воспаленная любознательность металась от одной мечты к другой, от одного желания к десяткам других. Любая когда-либо существовавшая вещь могла теперь оказаться у нее в маленькой квартирке в подвальном помещении, стоило только произнести одно слово, сделать одно движение губами — «хочу».

Однако гордость, самомнение, болезненное самолюбие, никогда не появляющееся в одиночку, всегда разгуливающее в паре с хвастовством, с удовлетворением от восхищённых, напуганных или заинтересованных взглядов других людей — они затыкали все способности к анализу, они хищно, исподтишка нападали на рациональность и забивали ее штыками с усердием, невидимым никогда прежде.

Маргарита подняла мутный взгляд на губы Воланда, рассматривая их вновь со слезящимися от жара глазами, оглушенная стуком сердца и бесконечным шумом течения горячей крови по венам и по артериям. Медленно, с мучительным интересом она скользнула выше, испытывая терпение Сатаны. Словно совершая что-то запретное, но оттого особенно сладкое, она рассмотрела скулы, нос, разрез глаз, даже зрачки и еле видимые ресницы.

Вот этот запах шиповника, древесных ноток. Это чертовски выводящее из себя благоухание — его парфюм. Плывущий по воздуху мягкими волнами от его шеи, находящейся теперь так близко, так реально и так живо, с редко бьющимся пульсом на выпирающей прожилке.

Подходило время сделать выбор. Марго чуяла, что тянуть больше нельзя. Пот проступил на висках и, кажется, даже на коже головы. Горло пересохло. Деньги? Могущество? Вечный, непоколебимый авторитет? Здоровье? Успех и престижное место на работе? Бесчисленное множество предложенного сводило с ума, болела каждая частица, словно опьянённая наркотиком, и казалось, что сейчас разорвет прямо изнутри. Ещё всего пять секунд, и организм больше не выдержит ужасающей нагрузки.

—Вас, — внезапно выпалила Маргарита и мгновенно удивилась, как небрежно это было кинуто ею, словно не существовало ни зияющей черной дыры жадности, ни раскаленной крови, бегущей по прожилкам, отчего хотелось выйти на прохладу.

Воланд смотрел так же, как и прежде, с полным сосредоточением, которое не могло не льстить. Он не хмыкнул, не позволил себе никакой, как казалось, ожидаемой реакции. Наоборот, он словно знал, что она спросит именно об этом. Как будто ещё пять минут назад ему стало это ясно, как самая примитивная вещь на свете, и он только ждал, когда девушка осмелится высказать безумную мысль вслух.

Не произнесши ни слова, он неторопливо, нарочито медленно и размеренно позволил своей руке подняться, и Маргарита вздохнула от ощущения большой, крепкой, тяжёлой мужской ладони, опустившейся ей на бок. С еле уловимой распущенностью пальцы огладили ткань платья с нашитыми поверх рюшами, и Дьявол плавно проскользил по талии, верно притягивая податливое тело к себе, пока не осталось ни одной частицы воздуха между ними. Он был уверен, неумолим, решителен до боли. Ни одного сомнения за весь вечер не мелькнуло на его лице, и Маргарита начинала сомневаться, сможет ли она осилить даже пятиминутную связь с существом, подобным этому, если его вены на руках, если этот перстень, сверкающий властью на его пальце, уже сводили ее с ума.

Однако она не успела ни опомниться, ни высказать своих опасений с привычной ей резкой откровенностью, как уже прохладные губы налегли на ее с вопиющей точностью. Он целовался, как мастер, знающий каждое слабое место предмета, который вертел в руках. Грязно, мокро, больно от льда и огня, которые, кажется, сливались в нем в определенную комбинацию, которую нельзя было разгадать, к которой нельзя было привыкнуть или найти правильный код. У этого человека не было слабого места. У него не было ничего из того, к чему привыкла Маргарита. Только соблазн, сильный и неудержимый, сваливал ее с ног, и она обвила худые руки вокруг шеи мужчины, который действовал и никогда не ошибался.

Она целовала его с каждым мгновением все отчаяннее, и от каждого его касания становилось больнее. Его пальцы, ласкавшие талию так лениво и знающе, причиняли муки и терзания своей сдержанностью и одновременно отвратительной пошлостью, и Маргарита терпеливо жмурилась, задыхаясь от желания, которое захлёстывало ее с головой. Он сводил с ума. Вводил в сумасшествие. А Маргарита больше не могла сопротивляться, с безумным удовлетворением опускаясь в пучину похоти, которую более нельзя было отрицать.

Воланд разгорался все сильнее, и хватка перешла равномерно в обе его руки. Они сжимали хрупкое тельце, опускались ниже и вновь поднимались выше, чтобы на губах Марго вспыхнул ещё один грязный, похотливый стон.

—Да... Я хочу вас. Именно вас, — выдыхала она в рот, поражённая шквалом эмоций, которые некуда было излить. И если раньше распирало от давления в голове, от кипящей жидкости, то теперь разрывало на части от возбуждения, от дрожи и трепета. Все чувства обострились в тысячу раз, и она чувствовала себя обречённой.

Нерешительно, боясь ошибиться и презирая себя за внезапно раскрывшуюся распущенность, Маргарита попятилась к его кровати, не разрывая физической связи с мужчиной, отчаянно цепляясь за его сильные, надёжные плечи и охотно подставляя шею под его горячие поцелуи. Она разразилась смехом, который ни разу не слышала у проституток, но который брал начало именно у них — но был увлечённее, полный согласия и откровенности, заинтересованный, и от этого тошнотворный. Он вибрировал на губах Воланда, и сам Дьявол улыбнулся, прильнувший к коже сдавшейся греху женщины. Марго внезапно поняла, что не примет никакую плату за свое тело. Его — Сатану, развратника и обольстителя, великого господина Похоти — она готова была бы умолять на коленях принять приглашение. Она бы убила своей рукой кого угодно, не вздрогнув, лишь бы отдаться в руки мужчины, рядом с которым так загоралось все внутри, рядом с которым чувствуешь себя единственной. И теперь она была уверена, что больше ни один мужчина на свете не способен восхитить ее так, как Дьявол. Ни один мужчина не умел смотреть с таким окончательным, беспрекословным выбором на женщину, словно она была единственной, кто вообще существует в целой Вселенной. О, как же умел Воланд смотреть так!

Верно приближались к кровати. К идеально застеленному полотну с белоснежными простынями и бархатным покрывалом, на котором они готовились изобразить самый извращенный рисунок, который когда-либо представлялся художникам.

Воланд был голоден. Его крепкие ладони сдирали платье чуть-ли не с кожей, касались груди, облаченной в кружево, и он целовал до беспамятства, стирая все следы прошлого и воспоминания, жившие когда-то в Маргарите.

Она никогда ещё не была раздета так нагло и быстро, и никогда ещё не испытывала от своей обнажённости свободы. Лёжа перед ним в эротической позе, оголенная до души, ей хотелось смеяться и извиваться, как развратной змейке, лишь бы видеть сумасшедшее желание в бездонных зрачках того, кто стал для нее Повелителем в эту ночь.

Маргарита заходилась стонами, и ее ничуть не оскорбляла озабоченность Воланда. Она кричала от удовольствия, возбуждаемая сильнее от того, как бездушно ею пользовались, как руки Воланда обхватили ее бедра кандалами, и его собственные бедра врезались в нее с громкими шлепками. Он был абсолютно равнодушен к ней, к ее жизни и желаниям. Он использовал ее как собственную игрушку, сосредоточенный на своем удовольствии, на всепоглощающем веселье, которое он получал, и он не видел ни ее лица, ни ее эмоций. Он унижал ее тем, с какой властью врезался в нее снова и снова, тем, как плевать ему было, больно ли ей. Он болел о себе, и только раздвинутые в покорности бледные толстые ляжки заботили его похоть.

А Маргарита наслаждалась каждой секундой своей униженности и оскорбленности. Ее доводило до экстаза то, как мало она значит, каким мусором ее оглашают прикосновения Воланда. И ей хотелось кричать и стараться для него сильнее, отчаяннее, лишь бы получить хоть каплю похвалы, выраженную незначительным поглаживанием по животу или уничижительной, презирающей улыбочкой на его лице.

Она ушла поздно, позабытая и оплеванная, опьянённая и разбитая вдребезги диким, животным удовольствием. Он не попрощался, даже не взглянул на прощание. Как только акт близости закончился, он натянул халат и занялся своими делами, словно ее не существовало. Она была невидима для него более, и когда она ушла, он не выдохнул и не обернулся на закрытую дверь. Она была ничем, ничтожная и грязная потаскуха, каких он перепробовал бесчисленное множество. Вся ломаная гордость Маргариты была принесена в жертву одной яростной ночи в удушающих объятиях Сатаны. И что ещё хуже? Она чувствовала себя гораздо более полноценной с этой выетой пустотой, чем до этого наполненная принципами.