The Fiery Touch

Джисону всегда казалось, что жить этажом ниже Ли Минхо особый круг ада, который придумали специально для него. Но с каждым днем, этот круг расширял дистанцию, делая себя невыносимым. 

Сначала были звуки. Не музыка, не гулкий бас, а какое-то сбитое дыхание, глухие удары, скрип мебели, приглушённые вскрики, переходящие в стоны. Каждую ночь, как по расписанию. Хан затыкал уши подушкой, переворачивался на живот, кусал костяшки пальцев и ненавидел неизвестного соседа сверху всей душой.

Потом он узнал, что этот сосед Ли Минхо с параллельного потока. И ненависть обрела имя и лицо. И этому соседу было плевать на вселенский порядок, он занимал место в столовой напротив Джисона, молча двигал тарелку, кидал короткие «привет» на лекциях и однажды написал сообщение «Ты вечно утыкаешься в телефон. Давай, смелее» и Хан, вопреки голосу разума, игнорировал. Хотя желание ответить затягивало, как болото. Едко, сладко и с привкусом гибели.

Но по ночам сверху снова раздавался сбивчивый шёпот и ритмичные толчки. Джисон закипал.

— Такой красивый и умный — шептал он в подушку, глядя в потолок. — А притон устроил хуже некуда. Какая это по счету за неделю уже.

Врать самому себе становилось всё труднее, когда после полуночи звуки сводили с ума уже не от злости. От чего то нового, что Хан еще сам не до конца изучил, ведь это должно раздражать. Но этой ночью он не выдержал.

Общага спала. Хан, в домашней голубой пижаме поднялся на этаж выше, пока сердце колотилось где-то в горле. Дверь распахнулась через секунду, после того, как он постучал и Джисон забыл, как дышать.

Минхо стоял перед ним свежий после душа. Мокрые светлые волосы прилипали к вискам, тяжёлые капли срывались с кончиков и стекали по ключицам вниз, по рельефной груди, теряясь в резинке низко сидящих спортивных штанов. Кожа ещё розовая от горячей воды и пахнет мятным гелем. В коридорном полумраке его фигура казалась не настоящей. 

Острые скулы, расслабленный рот, полуприкрытые глаза, которые медленно, очень медленно прошлись по Хану сверху вниз и задержались на пижаме. Минхо усмехнулся.

— Долго будешь смотреть? — его голос низкий, хрипловатый после душа, чуть насмешливый и уставший — Или спросишь наконец?

Джисон чувствовал, как горит лицо. Как этот взгляд раздевает его быстрее любых рук. Он сглотнул, вязко, шумно и заставил себя собрать остатки достоинства в кулак.

— Сколько это будет продолжаться? — его собственный голос прозвучал тише, чем хотелось бы. — Стоны. Вскрики. Я спать не могу.

Он ожидал колкости. Шутки. Чего угодно, кроме того, как лицо Минхо вдруг устало смягчится. 

— Не у меня, — Минхо отклонился на косяк, провёл мокрой ладонью по лицу. — Этажом выше живет парочка, которые только заехали. Мне они тоже спать не дают. Уже какую неделю. 

Хан медленно кивнул, позволяя правде осесть где-то под рёбрами, вытесняя бесполезную, не понятно откуда взявшуюся ревность, которую он так старательно кормил неделями. 

— Ладно, — выдохнул он. — Спокойной ночи. — Он уже развернулся, когда тёплая ладонь обхватила его запястье. Пальцы сомкнулись не сильно, но так, чтобы стало ясно. Это не вопрос.

— Останься, — тихо. Без игры. — Мне все равно не уснуть, а так хоть время с пользой проведу. 

Сначала сомнение взяло верх, быть с Минхо так близко, еще и в его квартире. Опасно и безумно неправильно. Но любопытство победило и Джисон остался.

Внутри было свежо, а полумрак создавал уютную атмосферу, отчего Хан чувствовал себя как дома. Минхо двигался по кухне плавно и Джисон не мог оторвать взгляда от его голой спины. От того, как перекатываются мышцы под влажной кожей. Как медленно он заваривает чай. И какие у него длинные пальцы. Сильные. И эти руки. Он думает не о том. 

— Сахар? — Ли даже не обернулся, просто задал вопрос, который ввёл в ступор и отвлек от лишних мыслей. 

— Ч-что? А, да, конечно, сахар. Да. Аммм, две ложки пожалуйста. И не перемешивай. Спасибо. — затараторил Хан, путаясь в своих же словах. 

Чашка опустилась на стол с мягким стуком. Рука, поставившая её, задержалась в воздухе на миг, а потом поднялась и запуталась в волосах Хана. Пальцы перебирали темные, шоколадные пряди делая их и без того безобразными и Минхо тихо рассмеялся. 

— Милая причёска, — выдохнул он так близко, что дыхание коснулось виска.

А потом пальцы скользнули вниз. По виску, по скуле, по щеке. Специально, с нажимом, кончиками, будто запоминая каждый участок. Джисон вздрогнул всем телом. Предательская дрожь пошла от позвоночника, сжала Лопатки и опустилась в живот.

— Что ты делаешь? — голос сорвался на шёпот.

Минхо замер. Серьёзность в его глазах была такой густой, что можно было резать.

— Прости, — сказал он, и в этом «прости» не было ни капли сожаления. — Ты очень красивый. Безумно.

Ли мгновенно оказался в миллиметре от губ Хана и сухо коснулся их, так же быстро отпрянув. Поцелуй вышел лёгким, ровно настолько, чтобы проверить границы. Короткое касание, вкус зеленого чая и ещё чего-то своего, от чего у Джисона закружилась голова.

— Минхо? — Джисон коснулся губ, как после ожога, тело горело от простого прикосновения, а голова думала только о чужих, таких манящих прикосновениях. 

— Прости, не стоило. — Ли соскочил с места, отворачиваясь от Хана. — Они выглядят такими мягкими, и безумно вкусными. И ты весь выглядишь вкусным. Боже, что я несу. 

Этого хватило. Более чем. Хан открыл глаза и в них больше не было сомнений. Только медленная решимость. Он встал. Полная грация медленных движений, домашняя пижама не выглядела глупой, когда он так смотрел. Снизу вверх, через ресницы, чуть прикусив нижнюю губу так, будто Минхо был единственным человеком в этом мире. 

Его указательный палец зацепил резинку спортивных штанов соседа. Ткань натянулась и Джисон потянул Минхо на себя медленно, не спеша, смакуя каждую секунду того, как Ли подаётся вперёд и как у него перехватывает дыхание.

И тогда Хан посмотрел на него прямо в упор. С тем самым пьянящим взглядом. Пристальным, блестящим и сексуальным до скрежета в зубах.

Минхо выдохнул. Улыбнулся красивой, завораживающей улыбкой, от которой исчезла вся его едкость, осталось только «да» без единого слова. Он позволил себя тянуть. Послушно. С готовностью. Подался вперёд, перекладывая контроль в чужие руки. 

Хан отступил на шаг к стене, не отпуская резинку. Ещё шаг. Спина коснулась холодной поверхности, и он наконец впился в губы Минхо. Жадно, глубоко, без остатка. Вкус стал другим. Мятный, сладковатый, с ноткой отчаяния, которое копилось месяцами.

Накрыл его рот в одно мгновение, без предупреждения, без намёка, просто впился, будто ждал этого годами. Губы оказались горячими, двигались медленно, изучающе, заставляя Хана забыть, как дышать. 

Язык скользнул по нижней губе, влажный, настойчивый, вынуждая Хана приоткрыть рот шире. И когда он расслабился, Минхо углубил поцелуй так резко, что у Хана потемнело в глазах.

Джисон чувствовал, как Минхо кусает его губу, не больно, но так, чтобы осталось ощущение. Зубы смыкаются, тянут, отпускают, и язык тут же заглаживает след. 

Хан застонал в рот Минхо. Первый, сорвавшийся звук, которого он так стыдился раньше. Пальцы вцепились в плечи соседа, чтобы не упасть, потому что ноги действительно начали дрожать. От коленей до самых пяток, мелкая, неуправляемая дрожь, которую невозможно скрыть. Он чувствовал, как Минхо улыбается в поцелуй, чувствует эту чужую слабость и смакует её.

Спина Хана сильнее вжалась в холодную поверхность, но Джисону было всё равно. Рот снова занят, язык Минхо внутри скользит по нёбу, по внутренней стороне щёк, дразня и сводя с ума. Ладонь Ли легла на затылок, сжала волосы, запрокидывая голову Хана назад, открывая шею. И когда поцелуй на секунду прервался, чтобы сделать вдох и резко развернуть Джисона лицом к стене.

— Стой, — прошептал он на ухо. — И не двигайся.

Хан прижался щекой к холодной поверхности, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Было жарко, Минхо прижался вплотную, и даже через ткань пижамы Джисон ощущал, насколько он возбуждён. Бёдра упёрлись в его ягодицы, грудь прижалась к спине, и Хан выгнулся инстинктивно, бессознательно, ища больше контакта.

— Знаешь, — голос Минхо стал низким, хриплым, он говорил прямо в ухо, обжигая дыханием кожу, — я не могу больше слушать эти стоны. Они сводят меня с ума. — Губы коснулись мочки уха. Чуть прикусили. — Но сейчас я понял, что дело не в них, — шепот стал тише, интимнее. — Дело в тебе. И в том, что ты так близко.

И он начал целовать шею. Губы скользили от затылка к плечу, оставляя влажные, горячие дорожки. Язык рисовал узоры на коже, зубы смыкались на нежных участках, там, где бьётся пульс, там, где Хан вздрагивал особенно сильно. Джисон закусил губу, чтобы не застонать, но звук всё равно выдал его с головой.

Руки Ли опустились на его бёдра. Сильные пальцы сжали ткань пижамных штанов, а потом притянули Хана к себе, заставляя прогнуться в спине. Выгнуться навстречу, грудью в стену, тазом назад, к Минхо. Это движение было резким, не аккуратным и Джисон почувствовал, как низ живота скручивает горячей волной.

Он вцепился ногтями в стену. Провёл ими вниз, оставляя легкие следы на штукатурке, и снова, от нетерпения, от невозможности выносить эту сладкую пытку.

— Пожалуйста, — прошептал он, сам не зная, о чём просит. Пока Минхо не начал сползать вниз.

Губы прошлись по позвонкам. Хан чувствовал каждый поцелуй, пересчитывал их в темноте, пока влажные прикосновения опускались всё ниже. Лопатки. Поясница. Пояс домашних штанов. Минхо целовал через ткань, дразня, а потом опустился на колени прямо за спиной Джисона.

Хан замер. Дыхание перехватило. Он знал, что сейчас произойдёт, но мозг отказывался верить, перегруженный, залитый эндорфином до отказа.

— Минхо... — голос сел до шёпота. — Что ты делаешь?

Ответа не последовало. Только тихий смешок. Тёплый, немного безумный, прижатый к пояснице. Пальцы Минхо подцепили резинку его штанов и потянули вниз открывая кожу сантиметр за сантиметром. Ткань сползла по бёдрам, и холодный воздух коснулся разгорячённой кожи, заставив Хана выгнуться ещё сильнее.

Он вжался лбом в стену. Закрыл глаза. Стыдно, очень стыдно. И когда губы Минхо коснулись самого чувствительного места, нежно, почти невесомо, Джисон понял, что больше не сможет притворяться.

Язык провёл по колечку мышц медленно, влажно, снизу вверх, дразня и обещая одновременно. Хан застонал, громко, открыто, не в силах сдержаться. Он слышал, как Минхо тихо засмеялся и снова припал к нему, обводя языком каждый миллиметр и сводя с ума поцелуями там, где Хан даже представить не мог, что их можно дарить.

Пальцы царапали стену снова и снова. Ноги дрожали так сильно, что Джисон боялся упасть. А Минхо целовал его сзади, стоя на коленях, шепча между поцелуями что-то неслышное и это было самым порочным и самым правильным, что случалось в жизни Хана.

Джисон больше не контролировал своё тело.

Оно жило само, выгибалось, дрожало, подавалось назад, хотя он делал вид, что пытается отстраниться. Каждый раз, когда язык Минхо проходился по входу, медленно, влажно, с нажимом у самых чувствительных точек, бёдра Хана непроизвольно толкались навстречу. И каждый раз после этого он замирал, упираясь лбом в стену, и тихо, виновато стонал, будто извиняясь за собственную жадность.

— М-минхо... — выдохнул он, срываясь на всхлип. — Не надо... Ты не... Ты не должен...

Слова рассыпались, когда ладони Минхо легли на его ягодицы. Пальцы сжали мягкую кожу, разминая, а потом раздвинули в стороны, резко, властно, без спроса. Джисон вскрикнул от неожиданности, высокий, сорвавшийся звук, в котором он сам себя не узнал. Холодный воздух коснулся уже влажного входа, и он замер, не смея дышать.

И язык вновь вернулся. Минхо проходился им снова и снова, неторопливо, смакуя, иногда останавливаясь и просто дыша на влажную кожу, чтобы Хан чувствовал каждую мурашку на теле. Кончик языка очерчивал круги, спускался ниже, поднимался обратно, дразнил у входа и тут же уходил в сторону, заставляя Джисона скулить от желания и попыток заполучить больше.

— Ты говоришь «не надо», — голос Минхо прозвучал приглушённо, потому что губы всё ещё были прижаты к коже. — А сам подаёшься назад, каждый раз, когда я тебя трогаю. Каждый раз, когда мой язык внутри. 

Джисон закусил губу до крови. Он и правда это делал. Инстинктивно. Бессознательно. Его тело предавало его снова и снова, подавалось навстречу языку, выгибалось в спине, подставлялось под ладони, которые раздвигали его всё шире.

— Замолчи, — прошептал Хан, чувствуя, как слёзы обиды и возбуждения жгут глаза. — Просто... замолчи.

Минхо не замолчал, лишь улыбнулся. Хан почувствовал эту улыбку кожей пока Ли снова не взялся за дело. Язык двигался быстрее, настойчивее, иногда Минхо смыкал губы и тянул, всасывая, вызывая влажные, неприличные звуки, от которых у Хана горели уши. Пальцы впивались в ягодицы, раздвигали до предела, и Джисон больше не делал вид, что ему не нравится он просто всхлипывал, покачивая бёдрами в такт движениям языка.

— Пожалуйста, — вырвалось у него. — Я больше не могу... Минхо, пожалуйста...

Это было слишком. Слишком много. Язык, губы, руки, влажные звуки, его собственные всхлипы и это бесконечное, тянущее внизу живота чувство, которое обещало скорый, неминуемый взрыв.

Минхо отстранился. Джисон почувствовал, как исчезло тепло, как воздух стал холодным и чужим. Он всхлипнул громче, от потери, от пустоты, от того, что его оставили на самом краю, дрожащего, мокрого, готового разбиться.

— Не уходи... — прошептал он, сам не веря, что говорит это вслух.

Но Минхо уже поднимался. Хан услышал шуршание ткани, спортивные штаны скользнули вниз по ногам соседа. Услышал, как Минхо тихо выдохнул, освобождаясь от последнего препятствия. А потом Ли прижался к его ягодицам, и Джисон замер, боясь даже дышать.

Минхо накрыл его сзади всем телом. Грудь прижалась к спине, одна рука легла на стену рядом с головой Хана, вторая скользнула вниз, обхватила его член и сжала. Не двигаясь. Просто держа. И губы, жаркие, чуть опухшие от поцелуев коснулись уха.

— Послушай меня, — прошептал Минхо, и голос его стал совсем другим. Низким. Вязким.

Опасным. — Ты знаешь, как я хотел тебя?

Каждую ночь, когда ты стучал по потолку, потому что я мешал тебе спать? Я представлял, как спускаюсь вниз, как зажимаю тебя в твоей же кровати, как ты скулишь подо мной и как я заставляю тебя просить.

Джисон выгнулся в его руке, всхлипывая, чувствуя, как пальцы Минхо сжимаются вокруг него всё теснее.

— Ты такой невыносимый — продолжил Минхо, и в голосе не было насмешки, только тёмное, голодное восхищение. — Пришёл ко мне посреди ночи. В самой милой пижаме. Весь сонный, тёплый и пахнущий так, что я чуть не умер прямо на пороге. Ты специально? 

— Н-нет... — выдавил Хан, чувствуя, как слово тонет во всхлипе.

— Врёшь, — Минхо качнул бёдрами, проводя членом между ягодиц Хана, дразня, но не входя. — Ты хотел, чтобы я взял тебя. Хотел с того самого момента, как увидел меня сырым. Не отводи глаза. Ты смотрел на мои пальцы, когда я заваривал чай. Представлял их внутри себя?

Джисон застонал, низко, разбито, чувствуя, как рассыпается последняя броня.

— Я слышал, как ты трогаешь себя по ночам, — шепот стал почти лаской, почти нежностью, от которой Хана скрутило сильнее, чем от любого касания. — Думаешь, стены такие толстые? Ты так тихо и мило стонешь, пытаясь быть не услышанным. Но я всё равно слышу. И каждый раз представляю, что это я заставляю тебя так стонать. Представляю, насколько ты мокрый, как ты закусываешь губу, как приподнимаешь задницу к верху, упираясь лицом в подушку. Это сводит сума.

— Хо.. — вырвалось у Джисона прежде, чем он успел подумать. Он сам себя не узнал, этого податливого, дрожащего, текучего, готового на всё, лишь бы Минхо не останавливался. — Пожалуйста...

— Пожалуйста что? — спросил он, и кончик члена надавил на вход, но не вошёл. — Скажи. Словами. Что ты хочешь?

Джисон вцепился в стену ногтями, чувствуя, как оргазм отступает и возвращается волной, как всё тело превращается в один сплошной нерв.

— Трахни меня, — прошептал он, зажмуриваясь. — Пожалуйста. Я больше не могу, Минхо.

И Минхо медленно, смакуя каждое движение начал входить. Хан чувствовал каждую секунду, так медленно, будто Минхо хотел, чтобы он рассыпался на части ещё до того, как всё начнётся.

Сначала просто давление. Головка упирается в него, раздвигает, заставляет мышцы сжаться в панике, а потом выдох Минхо на затылок, шёпот «расслабься, хороший» и он сдаётся. Медленно. На дюйм. На миллиметр. Каждое продвижение внутрь ощущается как маленькое наказание за все ночи, когда Хан притворялся, что не хочет. 

Потому что хотел. Всегда хотел.

— Боже, — выдыхает Минхо, и голос его дрожит впервые за вечер. — Какой же ты... Джисон, слишком узкий. 

Он замирает, наполовину вошедший, давая Хану привыкнуть. Но он не хочет привыкать. Он хочет чувствовать. Хочет Минхо полностью, смешанного с чем-то таким сладким, что кружится голова. Он подаётся назад сам, резко, жадно, заставляя Минхо войти глубже, и вскрикивает от того, как ему хорошо.

— Не двигайся, — хрипит Минхо, сжимая пальцами его бедро, оставляя красные следы — Дай мне минуту, иначе я...

Но Джисон не слушает. Не может слушать. Он двигается сам — назад и вперёд, прижимаясь грудью к холодной стене и чувствуя, как все тело горит от желания. Всё скользко, всё мокро, и каждый толчок выбивает из него новый звук, уже не стоны, а всхлипы, которые он даже не пытается сдерживать.

Минхо ломается первым. Он хватает Хана за бёдра обеими руками, впиваясь пальцами так сильно, что наверняка останутся синяки и начинает двигаться сам. Ритмично. Глубоко. Каждый толчок вбивает Джисона в стену, каждый толчок заставляет его задыхаться и скрести стену. 

— Ты хоть в курсе — Минхо говорит это между толчками, сбивчиво, почти зло. — Ты в курсе, что ты со мной делаешь? Я был спокойным, Джисон. Я был готов ждать. А ты пришёл и.. 

Он наклоняется, прикусывает плечо Хана, сильно, оставляя след, и от этого Джисон выгибается дугой, кричит в стену, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг Минхо.

— Я смотрел на тебя каждый раз — продолжает Минхо, не сбавляя темпа. — такой невинный, но я представлял тебя вот так. Подо мной. Влажным. Громким.

Он одной рукой тянет Хана за волосы, запрокидывая его голову назад, заставляя шею открыться. Другая рука вновь скользит по животу вниз и сжимает член Хана, мокрый, пульсирующий, готовый взорваться от любого прикосновения.

Минхо целует его в уголок рта, почти нежно, почти по-человечески, не сбавляя движений ни на секунду.

— Кончи для меня, Ханни — говорит он. — Сейчас. 

Джисона не нужно просить дважды. Он кончает с криком, разрывающим тишину общежития, кончает в руку Минхо, на стену, на себя, чувствуя, как внутри всё сжимается вокруг соседа, как волна проходит сквозь тело и выбивает последние мысли.

Минхо срывается следом, тихо, сдавленно, уткнувшись лицом в шею Хана. Толчками, которые становятся короче и слабее, пока он не замирает, прижавшись к спине Джисона, и не выдыхает одно слово. 

— Безумие..

Они стоят так несколько минут, мокрые, сбившиеся, прилипшие друг к другу. Сверху по-прежнему доносятся звуки, парочка на этаже выше даже не замолкала, но теперь Хану всё равно.

Ли первым приходит в себя. Он отстраняется медленно, осторожно, и Джисон чувствует, как ноги отказывают ему в базовых функциях. Минхо поворачивает его к себе лицом, смотрит в глаза долго, серьёзно, без тени улыбки.

— Останешься? — спрашивает он, и в этом слове слышится всё. И прошлые ночи одиночества, и следующее утро, и, возможно, все следующие дни тоже.

Хан смотрит на его губы, припухшие, влажные, на мокрые волосы, которые уже начали завиваться на концах, на усталые, но такие живые глаза.

— Если ты обещаешь, что завтра утром у меня не будет болеть спина, — говорит Хан хрипло, и уголки его губ поднимаются в слабой, усталой улыбке.

Минхо смеётся, тихо, грудью, и притягивает его к себе.

— Не обещаю, — шепчет он в макушку. — Но я сделаю тебе завтрак. Это почти то же самое.

Они идут в душ вместе. Под шум воды всё кажется проще и правильнее. Минхо трогает его как-то иначе, не жадно, а нежно, водой смывая следы их безумия. А потом они падают в его кровать, узкую, одноместную, слишком маленькую для двоих и Джисон засыпает первым, уткнувшись носом в ключицу Ли.

Но перед тем как провалиться в сон окончательно, он чувствует, как губы Минхо касаются его лба, и слышит три слова, тихих, почти беззвучных. И он не уверен, что ему не приснилось.

А утром пижама будет висеть на стуле, и Хан, краснея, натянет футболку Минхо вместо неё. И Ли, переворачивая яичницу на кухне, обернётся, посмотрит на него так долго, пристально, с той самой улыбкой, встречая со словами. 

— Доброе утро, сосед.

Джисон кинет в него подушкой. Но поймает взгляд и улыбнётся в ответ. Самой нежной из всех его улыбок.