The Color of Death

Он двигался как вихрь – смертоносный, неудержимый, неуловимый. Никто не мог предугадать, куда он нанесёт следующий удар, кто станет следующей жертвой, сколько ещё продлится этот кошмар. Охотники падали один за другим – опытные ветераны, которые пережили сотни битв, и новички, которые впервые вышли в ночь. Вампиры тоже не щадили – он рвал их клыками и когтями, не делая различий между своими и чужими, между теми, кто любил его, и теми, кто хотел убить.

Луна начала краснеть. Небо, ещё минуту назад чёрное, звёздное, стало наливаться багрянцем, будто сама тьма пропиталась кровью, которая лилась на землю. Тени стали длиннее, гуще, и в них, казалось, прятались новые ужасы, новые кошмары, новые смерти.

Майк смотрел на это с земли. Его тело, обезглавленное, всё ещё стояло на коленях, прижимая к себе голову, которую Уилл оторвал и бросил. Его голова лежала в луже собственной крови – чёрной, густой, всё ещё тёплой – и смотрела на Уилла. Не с ненавистью. Не с болью. А с чем-то другим – с восхищением, с нежностью, с той самой любовью, которая не умирает даже тогда, когда умирает тело.

Какой красивый, подумал он, глядя, как Уилл разрывает очередного охотника и вампира на части. Какой сильный. Какой живой. Он никогда не был таким раньше – даже в лучшие свои моменты, даже когда улыбался, даже когда шептал "я люблю тебя", в нём была какая-то хрупкость, какая-то неуверенность, какая-то человеческая слабость. Сейчас она исчезла. Осталась только сила. Только мощь. Только чистая, незамутнённая, абсолютная жизнь.

Это мило, подумал Майк, и, если бы у него ещё работали губы, он бы улыбнулся. Он смотрел, как Уилл мечется по поляне, убивая всех подряд, не разбирая своих и чужих, и чувствовал, как внутри него – там, где раньше билось сердце, – разливается что-то тёплое, спокойное, умиротворяющее. Он не зря умер. Не зря пожертвовал собой. Не зря отдал свою жизнь – свою бессмертную, древнюю, уставшую жизнь – за то, чтобы Уилл проснулся. Не таким, каким он его знал. Но живым. Настоящим. Свободным.

Майк смотрел на него и улыбался.

– Красивый, – сказал он одними губами. – Самый красивый вампир, которого я когда-либо видел.

Поле боя затихало. Крики, которые еще минуту назад разрывали ночную тишину, постепенно стихали, превращаясь в стоны раненых и тихие, обессиленные всхлипы. Кровь – черная и алая – заливала землю, смешиваясь в грязные, липкие лужи, в которых отражалась багровая луна, налившаяся тяжелым, свинцовым светом. Воздух был плотным, тяжелым, пропитанным запахом смерти, железа и чего-то сладковатого, приторного, от чего тошнило и кружилась голова. Тела – человеческие и вампирские – лежали вперемешку, в неестественных позах, с остекленевшими глазами, устремленными в небо, которое больше не могло им помочь.

Уилл продолжал убивать. Он двигался как вихрь – смертоносный, неудержимый, неуловимый. Никто не мог предугадать, куда он нанесет следующий удар, кто станет следующей жертвой, сколько еще продлится этот кошмар. Его глаза горели красным – тем самым красным, который видели только самые древние, самые голодные, самые потерявшие себя вампиры. Он не различал своих и чужих. Не различал друзей и врагов. Не различал тех, кто любил его, и тех, кто хотел убить. Он видел только движущиеся цели. Только кровь, которая текла по венам, маня, зовя, обещая насыщение. Только голод, который раздирал его изнутри, не давая остановиться, не давая думать, не давая вспомнить, кто он такой и зачем здесь.

Джонатан стоял в стороне, прижавшись спиной к дереву, и смотрел на брата с выражением, в котором смешались облегчение и ужас. Облегчение – потому что Уилл был жив. Уилл, его младший брат, которого он растил, защищал, учил, за которого он молился каждую ночь, прося у Бога, чтобы тот уберег его от той участи, которая постигла их отца, – он был жив. Он дышал. Он двигался. Он убивал – но он был жив. А ужас – потому что тот, кто двигался там, в центре поляны, был не Уиллом. Не тем Уиллом, которого Джонатан знал. Не тем, кто рисовал в альбоме карикатуры на учителей, кто боялся темноты до тринадцати лет, кто плакал, когда умирала их старая собака. Это было чужое существо. Монстр. Вампир. И Джонатан не знал, сможет ли когда-нибудь вернуть своего брата обратно.

Майк поднялся. Его тело двигалось неуклюже, неестественно, как у куклы, у которой разорваны нити. Обезглавленное, оно некоторое время стояло на коленях, прижимая к груди пустоту, а потом медленно, с трудом, поднялось на ноги, шатаясь, будто не могло найти равновесие. Его руки – холодные, сильные – нащупали на земле голову, взяли ее осторожно, почти нежно, как самую драгоценную реликвию, и поднесли к шее. Кровь – черная, густая, все еще теплая – хлынула из ран, но он не обращал на это внимания. Он просто приставил голову на место, и тело, подчиняясь древнему, неведомому инстинкту самосохранения, начало сращивать разорванные ткани, восстанавливать поврежденные сосуды, возвращать себе целостность. Через несколько секунд на шее осталась только тонкая, едва заметная линия – шрам, который исчезнет через час, через день, через неделю. А может, останется навсегда – напоминанием о том, что любовь может убивать.

Джонатан смотрел на это, затаив дыхание. Он видел много странного за свою жизнь – вампиры, охотники, магия, кровь, смерть. Но чтобы голова, оторванная от тела, прирастала обратно – это было слишком даже для него. Он почувствовал, как к горлу подступает тошнота, как ноги становятся ватными, как мир начинает плыть перед глазами. Но он удержался. Не упал. Не закричал. Только сжал кулаки так, что костяшки побелели, и продолжил смотреть.

Майк повернул голову – новую, старую, ту самую, которая только что лежала в луже собственной крови, – и посмотрел на Джонатана. Его глаза все еще горели красным, но в них уже не было той всепоглощающей ярости, которая кипела в нем минуту назад. Только усталость. Только решимость. Только желание спасти того, кто спас его, даже не осознавая этого.

– Не издавай звуков, – сказал он, и голос его прозвучал хрипло, будто он отвык говорить. – Я его успокою.

Джонатан кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он прижался спиной к дереву, сливаясь с его тенью, и замер, стараясь дышать как можно тише. Он не знал, что собирается делать Майк. Не знал, получится ли у него. Не знал, чем это кончится. Но он знал, что другого выхода нет. Что если кто-то и может остановить Уилла сейчас – то только тот, кто его создал. Только тот, кто отдал ему свою кровь. Только тот, кто любил его так сильно, что готов был умереть.

Уилл заметил мать.

Она стояла в центре поляны, обессиленная, с окровавленным копьем в руках, и смотрела на него с выражением, в котором смешались ужас, боль и что-то еще – что-то, что она не могла определить, потому что никогда раньше не чувствовала ничего подобного. Ее сын, ее младший, ее любимый, которого она растила одна, которого она защищала от всех бед, которого она пыталась спасти от него самого, – этот сын сейчас смотрел на нее чужими, красными глазами, и в этом взгляде не было ни узнавания, ни любви, ни даже ненависти. Только голод. Только жажда. Только желание убивать.

Она не узнала его. Не потому, что он изменился внешне – черты лица остались теми же, те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ. Она не узнала его душой – той самой, которая знала его с рождения, которая чувствовала его боль за сотни километров, которая просыпалась по ночам от каждого его крика. Его душа исчезла. Растворилась. Уступила место чему-то другому – темному, голодному, безжалостному. И Джойс поняла, что сейчас он убьет ее. И она не сможет – не захочет – сопротивляться.

Уилл рванулся вперед. Его скорость была нечеловеческой – он преодолел расстояние между ними за долю секунды, и его рука, сжатая в кулак, уже занеслась для удара, который должен был разорвать ее тело на части, вырвать сердце, уничтожить ту, кто подарила ему жизнь.

И в этот момент раздался голос.

– Эй, Уилл!

Майк крикнул не громко, не надрывно – он говорил спокойно, почти буднично, как будто звал друга, засидевшегося в гостях, на ужин. Но в его голосе было что-то такое, что заставило Уилла застыть на месте. Что-то знакомое, родное, важное – то, что пробивалось сквозь пелену голода и безумия, сквозь красную мглу, застилавшую глаза.

– Я здесь, – продолжил Майк, делая шаг вперед, выходя из тени на свет багровой луны. – Я не сдержал обещание. Я обещал, что не буду обращать тебя без твоего согласия. Я поклялся. А потом... потом ты умер, и я не смог. Прости. (ну актëр, я ему щас хлопать буду ну)

Уилл остановился. Его рука, занесенная для удара, замерла в воздухе. Голова медленно, неохотно повернулась в сторону источника звука. Красные глаза – пульсирующие, безумные – нашли Майка и застыли. В них не было узнавания. Не было понимания. Только голод, который требовал новой крови, и какое-то странное, глубинное, древнее чувство, которое подсказывало: этот – особенный. Этот – не такой, как другие. Этого – нельзя убивать. Этого – нужно беречь.

Ни секунды раздумий. Инстинкт взял верх – и Уилл рванулся к Майку, забыв о матери, забыв о других охотниках, забыв обо всем, кроме этого источника странного, необъяснимого притяжения. Его когти были обнажены, клыки удлинились, и он, как хищник, бросился на добычу, готовый разорвать ее на части, напиться ее крови, утолить тот бесконечный, всепоглощающий голод, который мучил его с момента пробуждения.

Но Майк был готов. Он ждал этого – знал, что новообращенный вампир, особенно такой сильный, как Уилл, не будет думать, не будет сомневаться, не будет вспоминать. Он будет действовать. Быстро. Жестко. Смертоносно. И единственный способ остановить его – быть еще быстрее. Еще жестче. Еще решительнее.

Рука Майка метнулась вперед – резко, коротко, молниеносно. Ладонь, сложенная лодочкой, ударила Уилла по шее – в то самое место, где сонная артерия подходит близко к поверхности, где удар может убить человека, но вампира – только оглушить, вырубить, отправить в глубокий, беспамятный сон. Уилл даже не успел вскрикнуть. Его глаза закатились, тело обмякло, и он, как подкошенный, рухнул на землю, успев только выдохнуть – коротко, хрипло, почти жалобно.

Майк опустился на колени рядом с ним. Осторожно, почти нежно – так, как обращаются с чем-то хрупким, драгоценным, бесконечно дорогим – он подхватил Уилла на руки. Тело парня было легким – слишком легким для того, кто только что уничтожил десятки жизней, слишком легким для того, кто нес в себе такую разрушительную силу. Майк прижал его к груди, чувствуя, как слабо бьется сердце – новое сердце, вампирское, темное – и как тело постепенно успокаивается, расслабляется, перестает дрожать.

Он наклонился и поцеловал Уилла в лоб. Нежно, почти благоговейно, как целуют икону, как целуют ребенка перед сном, как целуют того, кого боишься потерять вновь. Его губы задержались на бледной, холодной коже на несколько секунд – и в этом поцелуе было все: и просьба о прощении, и обещание любви, и клятва заботиться, защищать, не отпускать никогда.

Все, кто выжили на этом поле боя, стояли как вкопанные. Вампиры и охотники, которые еще минуту назад рвали друг друга на части, замерли, опустив оружие, и смотрели на эту странную, пугающую картину: вампир, держащий на руках другого вампира, целующий его в лоб, уносящий в ночь. В их глазах было непонимание, страх, отвращение – и что-то еще, что они не могли определить. Может быть, зависть. Может быть, надежда. Может быть, сожаление о том, что они никогда не испытывали ничего подобного.

Джойс стояла в стороне, прижимая к груди копье, которое только что не смогло убить ее сына, и смотрела, как Майк поднимается на ноги, все еще держа Уилла на руках. Она хотела крикнуть, броситься, отнять, но ноги не слушались, а в горле застрял ком. Она видела, как ее сын – ее маленький, хрупкий, любимый сын – лежит на руках вампира, и на его лице – спящем, безмятежном, почти детском – нет ни боли, ни страха. Только покой. Только доверие. Только то, что она никогда не могла ему дать.

Джонатан стоял у дерева, сжимая кулаки, и смотрел на Майка с благоговением. Он не знал, что чувствовать – ненависть к вампиру, который обратил его брата, или благодарность за то, что он спас ему жизнь. Может быть, и то, и другое. Может быть, ничего. Он просто стоял и смотрел, как Майк уносит Уилла в ночь, и понимал, что с этого момента их жизнь никогда не будет прежней.

Дастин и Лукас, которые все это время прятались за толстым стволом старого дуба, прижимаясь друг к другу и зажимая рты ладонями, чтобы не закричать от ужаса, наконец выдохнули. Они видели все – и как Уилл превратился в монстра, и как он убивал всех подряд, и как Майк остановил его, пожертвовав собой. Они выжили чудом – может быть, потому, что были слишком маленькими и незначительными, чтобы их заметили, а может быть, потому, что у кого-то наверху были свои планы на них. Но они выжили. И это было главным.

Майк сделал несколько шагов и остановился, повернув голову так, чтобы его могли слышать все – и охотники, и вампиры, и те, кто прятался в тени, и те, кто смотрел с неба.

– Бой окончен, – сказал он, и голос его прозвучал ровно, спокойно, без капли торжества. – Никто не выиграл. Мы все проиграли, кто-то друзей, кто-то семью, кто-то себя. Но это бессмысленно, продолжать убивать друг друга, когда настоящий враг – не вампиры и не люди. Настоящий враг – ненависть. Та, которая живет в каждом из нас. Которая заставляет нас поднимать оружие друг на друга. Которая не дает нам увидеть, что мы – одно. Что мы все хотим одного и того же: Жить. Любить. Быть счастливыми.

Он замолчал, глядя на застывшие лица, на поднятое оружие, которое никто не опускал, на красную луну, которая висела над ними, как кровавое проклятие.

– Я забираю его, – сказал Майк, кивнув на Уилла. – Он мой. Я отвечаю за него. Я помогу ему прийти в себя. А вы... вы идите домой. Хороните своих мертвых. Плачьте. Ненавидьте. Но не сегодня. Сегодня достаточно крови.

Никто не двинулся. Никто не опустил оружие. Но никто и не поднял его на Майка. Потому что все знали – он прав. Бой окончен. Никто не выиграл. Все проиграли.

Майк повернулся и пошел. В логово. Домой. Туда, где можно спрятаться от всего мира, где можно зализать раны, где можно попытаться вернуть Уилла – не того, монстра, который убивал всех подряд, а того, прежнего, который рисовал в альбоме, который боялся темноты, который шептал "я люблю тебя" в холодные губы вампира.

Он шел, а за ним тянулся кровавый след – от тел, которые остались на поляне, от сердец, которые разбились в эту ночь, от надежд, которые умерли, так и не успев родиться. Он шел, а луна краснела все сильнее, будто сама тьма пропиталась кровью, пролитой на этой проклятой земле. Он шел, а ветер стихал, и деревья замирали, и даже совы перестали кричать – потому что ночь, которая только что была полна смерти, теперь была полна тишины. Той тишины, которая бывает только после боя. Только после того, как все кончено. Только тогда, когда не осталось ни победителей, ни побежденных – только те, кто выжил. И те, кто не очень.

Ну а дальше любовь, секс и вечность, до свидания👋👋👋​