The Color of Death

Джонатан бежал. Он не помнил, как оказался на поляне, не помнил, как отбивался от вампиров, которые вставали у него на пути, не помнил, чья кровь – человеческая или вампирская – заливала его лицо, его руки, его одежду. Он видел только одно – брата. Уилла, который лежал на земле, в луже крови, на руках того самого вампира, которого мать поклялась уничтожить. Внутри него всё оборвалось – не сердце, не дыхание, не надежда, а что-то другое, более глубокое, более древнее, то, что заставляет человека бежать, когда все остальные замирают, что заставляет кричать, когда нет слов, что заставляет жить, когда жизнь уже не имеет смысла.

Он подбежал к ним, тяжело дыша, задыхаясь, спотыкаясь о корни и камни, не чувствуя ни боли, ни усталости. Майк поднял на него глаза – красные, налитые кровью, полные отчаяния и такой бездонной, всепоглощающей боли, что Джонатан на секунду замер, забыв, зачем пришёл. Но только на секунду.

– Ты... – начал Майк, и в его голосе прозвучала угроза. Защитная реакция. Инстинкт зверя, который охраняет свою добычу, даже если эта добыча – умирающий мальчик, даже если он уже не в силах защитить себя сам. – Ты... его брат...

Джонатан узнал этот взгляд. Видел его раньше, у раненых животных, у загнанных в угол людей, у тех, кому нечего терять и нечего бояться. Он знал, что в любой момент Майк может броситься на него – не из злобы, из отчаяния, из страха потерять последнее, что у него осталось. Поэтому он сделал единственное, что могло остановить вампира, – он отбросил ружьё в сторону. Дорогое, новое, начищенное до блеска ружьё, которое подарил ему отец перед смертью, которым он убил десятки вампиров, которое было его гордостью и его защитой, – он отшвырнул его прочь, не глядя, не жалея, не думая.

– Я не враг, – сказал он, медленно опускаясь на колени рядом с Уиллом, поднимая руки, показывая, что они пусты, что у него нет оружия, что он пришёл не убивать. – Я его брат. Я хочу помочь.

Майк смотрел на него, не веря, не доверяя, готовый в любой момент снова встать на защиту. Но он не двигался. Позволил Джонатану приблизиться, позволил взять лицо Уилла в руки, позволил прикоснуться к тому, что было его – только его.

Джонатан смотрел на брата. На его бледное, почти прозрачное лицо, на закрытые глаза, на губы, которые ещё минуту назад, наверное, шептали чьё-то имя. Он чувствовал, как холодна его кожа – не тот холод, который бывает от ветра или от воды, а тот, который приходит только со смертью. Он чувствовал, как замедляется пульс – нет, не под пальцами, потому что пальцы уже ничего не чувствовали, а сердцем, той странной, необъяснимой связью, которая существует между братьями, выросшими вместе в одном доме, в одной комнате, под одним одеялом.

– Его не спасти, – прошептал Джонатан, и голос его сорвался, прозвучал хрипло, ломко, как сухая ветка под ногами. – Пока он человек...

Он поднял глаза на Майка – и в этом взгляде не было ненависти. Не было страха. Не было осуждения. Только мольба. Только отчаяние. Только надежда, которую он сам не понимал, на что возлагает.

– Мне плевать, кем он станет, – сказал Джонатан, и каждое слово его было как удар, как клятва, как обещание, которое он давал самому себе, самому Уиллу, всему миру, который рушился вокруг них. – Вампиром. Человеком. Чудовищем. Мне всё равно. Прошу... не дай ему умереть. Он мой брат. Мой младший брат. Я не могу без него.

Майк смотрел на него. На этого охотника, который только что отбросил оружие, который опустился на колени перед вампиром, который просил, не приказывал, не требовал, не угрожал, а именно просил, спасти его брата. И в этом взгляде, в этом жесте, в этих словах было столько любви, столько жертвенности, столько человеческого, настоящего, что Майк понял – он не враг. Никогда не был врагом. Просто заблудший сын, который пытался делать то, что считал правильным, и ошибался.

Майк кивнул. Осторожно, почти невесомо, бережно, как самую дорогую реликвию, он взял кисть руки Уилла, которая уже начинала холодеть, которая уже теряла цвет, которая уже принадлежала не живому, а уходящему. Он поднёс её к своим губам, поцеловал кончики пальцев, нежно, почти благоговейно, а потом впился зубами в вены, на запястье, почувствовав вкус крови и своей и его, которая смешивалась в одно целое, в одну реку, в одну жизнь.

Одновременно он прокусил свой язык. Кровь, его кровь, древняя, тёмная, полная силы и проклятия хлынула из раны, смешиваясь с кровью Уилла, вливаясь в его вены, заполняя его тело, его сердце, его лёгкие. Он делал это не так, как обычно – не через шею, не через укус в сонную артерию, а медленно, осторожно, позволяя своей крови смешаться с кровью Уилла, позволяя ей проникнуть в каждую клетку, в каждую частицу его умирающего тела.

Времени почти не было. Уилл умирал с каждой секундой сердце билось всё реже, дыхание становилось всё слабее, кожа всё холоднее. Майк чувствовал это, всем своим существом, каждой частицей своего бессмертного тела, каждой древней, застывшей в нём клеткой. Он чувствовал, как жизнь уходит, не резко, не в один миг, а медленно, неумолимо, как песок сквозь пальцы, который не удержать, не остановить, не вернуть обратно.

Когда всё было кончено, Майк откинулся назад. Кровь, смешанная, тёмная, почти чёрная заливала его подбородок, его руки, его одежду. Он смотрел на Уилла, на его закрытые глаза, на его бледное лицо, на его губы, которые больше не шептали его имя. И ждал. Джонатан ждал рядом затаив дыхание, сжимая кулаки так, что костяшки побелели, не смея дышать, не смея моргнуть, не смея помешать.

Ничего.

Тишина. Только ветер шумит в ветвях деревьев, только далёкие крики с поля боя, только собственное дыхание, тяжелое, прерывистое, почти паническое.

Майк смотрел на Уилла. На его лицо, такое спокойное, такое чужое, такое... мёртвое. Нет пульса под пальцами. Нет дыхания. Нет движения. Только тело – красивое, молодое, разорванное, лежит на его коленях, и ничего не происходит.

– Нет... – прошептал он, и это слово вырвалось из самого сердца, из того места, где жила его любовь, его надежда, его вера. – Нет... не может быть...

Но может. Паузы затягивались. Секунды превращались в минуты, минуты – в вечность. Уилл не подавал признаков жизни. Его тело – всё ещё человеческое, всё ещё тёплое, но уже не живое лежало неподвижно, и Майк знал, знал каждой клеткой своего существа, что он опоздал. Что время ушло. Что Уилл умер, пока он колебался, пока сомневался, пока боялся нарушить правила, которые должны были защищать их всех.

А потом из его груди вырвался крик.

Это не был человеческий крик. Не был вампирским воем или звериным рёвом. Это было что-то другое – древнее, первобытное, такое, что, наверное, издавали боги, когда оплакивали своих детей, или демоны, когда теряли надежду на спасение. Крик разорвал ночную тишину, пронзил лес, прокатился над поляной, над деревьями, над городом, который спал внизу, не зная, что происходит на холме. Он был слышен всем. Всем, кто был на поле боя. Всем, кто был в городе. Всем, кто был жив и кто мог слышать.

– НЕЕЕЕТ!

Поле боя замерло. Вампиры, которые только что рвали охотников клыками и когтями, застыли, как вкопанные, повернув головы в сторону источника звука. Охотники, которые только что стреляли, рубили, кололи, опустили оружие, не понимая, что происходит, но чувствуя сердцем – случилось что-то ужасное. Что-то, что изменит всё.

Нэнси и Джойс, которые только что сражались – яростно, отчаянно, на грани жизни и смерти, – замерли одновременно, отпустив друг друга, отшатнувшись, будто их отбросило взрывной волной. Нэнси узнала этот крик. Она слышала его однажды, много лет назад, когда их мать потеряла свою любовь. Это был крик того, кто теряет всё. Кто понимает, что жизнь больше не имеет смысла. Кто готов уничтожить мир, потому что в этом мире больше нет того, ради кого стоило жить.

Джойс тоже узнала. Не звук – чувство. То самое, которое жило в ней все эти годы, после смерти мужа, после разбитого сердца, после того, как она потеряла надежду. Она смотрела на Нэнси, на её застывшее лицо, на её распахнутые глаза, и понимала – случилось непоправимое. Что-то, что нельзя исправить ни молитвами, ни кровью, ни местью.

Хоппер, который стоял на краю поляны, прижимая к груди раненую руку, опустил пистолет. Он знал этот крик. Он слышал его в ночных кошмарах, когда просыпался в холодном поту, вспоминая свою дочь, свою первую семью, свою первую любовь. Это был крик человека, который потерял всё. Крик отца, потерявшего ребёнка. Крик матери, похоронившей надежду.

Все остановились. Даже ветер, казалось, замер, боясь пошевелиться. Даже луна спряталась за тучи, не желая смотреть на то, что происходило внизу. Только деревья шумели – тихо, печально, прощально.

Майк сидел на земле, опустив руки, и смотрел перед собой пустыми, ничего не выражающими глазами. Кричал он или нет – он уже не помнил. Внутри него была пустота – такая холодная, такая глубокая, такая всепоглощающая, что в ней не осталось места ни для чего – ни для боли, ни для ярости, ни для желания жить. Уилл лежал на его коленях – красивый, молодой, мёртвый. С закрытыми глазами, с бледным лицом, с телом, которое уже начало застывать.

Джонатан прижался лбом ко лбу брата. Он не плакал – слёзы кончились, выплаканы ещё в детстве, когда отец умер, когда мать сошла с ума от горя, когда он понял, что должен стать сильным, потому что никто другой не сможет. Он просто сидел, прижимаясь к холодному лбу, и чувствовал, как внутри него умирает что-то важное – последняя надежда, последняя вера в то, что мир не так жесток, как кажется.

Майк медленно поднялся. Его тело двигалось не так, как раньше – не плавно, не грациозно, а механически, будто кто-то дёргал за ниточки, заставляя его делать то, что он не хотел. Он поднял голову – и все, кто был на поляне, увидели его глаза. Они были красными. Не тлеющим красным, как бывает у вампиров, когда они охотятся или злятся. А ярким, пульсирующим, почти светящимся – как раскалённый металл, как лава, как сама кровь, которая горела в его жилах, требуя мести.

– Я уничтожу этот город, – сказал он, и голос его звучал ровно, спокойно, почти буднично. В нём не было крика, не было угрозы, не было эмоций. Только холодная, абсолютная уверенность человека, который принял решение и не собирается отступать. – Я сожгу его дотла. Я убью всех. Каждого, кто смотрел в сторону Уилла. Каждого, кто знал, но молчал. Каждого, кто мог остановить, но не остановил. Каждого, кто был на этой поляне. Я убью вас всех.

Никто не ответил. Потому что все знали – он не шутит. Вампир, потерявший любовь, страшнее любого демона, любой твари, любой тьмы. Он не знает пощады. Не знает жалости. Не знает границ. Он уничтожит всё, что встанет у него на пути, и остановить его сможет только чудо.

А чудес, как известно, не бывает.

Майк уже поднял руку. В его гладах горел тот самый красный, пульсирующий свет, который видели только самые древние вампиры, те, кто терял всё. Он был готов уничтожить этот мир – каждого охотника, каждого вампира, который стоял на его пути, каждое дерево, каждую травинку, каждый камень на этой проклятой поляне. Его тело вибрировало от силы, которая рвалась наружу, готовая смести всё живое на своём пути, и никто – ни охотники с их серебряными клинками, ни вампиры с их древней магией – не могли его остановить.

Нэнси напряглась, готовясь к схватке с собственным братом, если понадобится. Джойс сжала копье, понимая, что это будет последняя битва, и она, возможно, не выйдет из неё живой. Хоппер поднял пистолет, хотя знал, что серебряные пули не остановят того, кто потерял всё. Даже Джонатан, всё ещё стоявший на коленях рядом с телом брата, инстинктивно отодвинулся, чувствуя, как тьма сгущается вокруг.

И вдруг – голос.

– Уилл!

Джонатан закричал. Не от страха, не от боли – от удивления, от неверия, от того, что его глаза видели то, чего не могло быть, то, что противоречило всем законам природы, всей логике, всему, что он знал о жизни и смерти.

Майк резко обернулся, и его рука, уже готовая обрушить смерть на головы врагов, замерла в воздухе. Его глаза – всё ещё красные, всё ещё горящие – расширились, и в них впервые за последние минуты появилось что-то кроме ненависти. Надежда. Страх. Неверие.

Джонатан смотрел на тело брата так, будто мертвец восстал из мёртвых. Потому что, по сути, так оно и было. Лицо Уилла, ещё секунду назад бледное, неподвижное, пустое, вдруг дрогнуло. Веки затрепетали, губы чуть приоткрылись, и из груди вырвался едва слышный, хриплый вздох – первый вздох новой жизни, которая не должна была случиться.

Майк и все вампиры на поляне одновременно почувствовали запах. Он был странным, незнакомым, таким, которого они никогда раньше не ощущали. Он пах гарью – не пожара, не дыма, а чем-то другим, более древним, более первобытным. Запахом силы, которая рождается из пепла, из разрушения, из самой смерти. Запахом нового вампира. Но не такого, как все. Другого. Особенного.

– Он что, охотника обратил? – прошептал кто-то из вампиров, стоявших неподалёку, и в его голосе послышалось удивление пополам с ужасом.

Другой вампир, постарше, с седыми волосами и глубокими морщинами на лице, покачал головой и усмехнулся – невесело, обречённо.

– Уилер, – сказал он, и в его голосе не было угрозы, только усталая констатация факта. – Тебе пизда от старейшин. Ты знаешь, что обращение охотников – это... они тебя не простят.

Но Майк не слушал. Он смотрел на Уилла – на его закрытые глаза, на его бледное лицо, на его грудь, которая снова начала подниматься и опускаться, наполняясь воздухом. Он видел, как рана, та самая, огромная, смертельная, от плеча до талии – начала затягиваться прямо на глазах. Края плоти смыкались, кожа натягивалась, кровь останавливалась, и через несколько секунд от страшной раны не осталось и следа. Только розовый, свежий рубец, который тоже начал бледнеть, исчезать, превращаться в тонкую, едва заметную линию.

Уилл открыл глаза.

Майк улыбнулся. Не той улыбкой, которой улыбаются счастливые люди, – нет, это было что-то другое. Улыбка облегчения, улыбка надежды, улыбка человека, который только что стоял на краю пропасти и вдруг увидел, что пропасть исчезла, а на её месте – дорога домой. Он рванулся вперёд, отталкивая Джонатана плечом – не больно, но настойчиво, почти грубо, – и припал к Уиллу, обхватывая его лицо руками, целуя лоб, щёки, губы, всё подряд, не разбирая, не стесняясь, не думая о том, что на них смотрят десятки пар глаз.

– Уилл! – выдохнул он, и голос его дрожал от счастья, от облегчения, от той бесконечной, всё ещё не верящей в себя радости, которая переполняла его. – Ты жив! Ты жив, я так рад, я так...

Он не успел договорить.

Он почувствовал ветерок у шеи. Лёгкое дуновение, почти невесомое – такое, какое бывает, когда кто-то проходит мимо, едва касаясь воздуха. А потом – тишина. Странная, звенящая тишина, в которой исчезли все звуки – и крики, и стоны, и шум ветра. Только пустота. Только вакуум. Только осознание того, что чего-то не хватает.

Он не сразу понял. Сначала была только странная лёгкость в голове, будто он скинул тяжёлый шлем, который носил всю жизнь. Потом – холод. Потом – боль, острая, пронзительная, которая ударила откуда-то изнутри, из шеи, из того места, где раньше была... где раньше было...

Майк поднял глаза. На земле, в нескольких метрах от него, сидело его собственное тело. Но одного не было. Уилла не было на земле рядом.

А потом он увидел, кто это сделал.

Уилл стоял на ногах – впервые за последние часы, впервые после того, как его тело разорвало копьём матери, впервые после того, как он умер и воскрес. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, будто он не только что оторвал голову любимому человеку, а просто сделал глоток воды или вдохнул свежий воздух. Его глаза – которые раньше были такими тёплыми, такими живыми, такими человеческими – теперь горели холодным, пульсирующим красным светом. В них не было ни боли, ни страха, ни любви. Только голод. Только жажда. Только то, что делает вампира вампиром – древний, безжалостный, всепоглощающий инстинкт.

Новый вампир. Сильный. Голодный. И совершенно, абсолютно безумный.

Все ахнули. Охотники попятились, вампиры замерли в нерешительности, не зная, что делать. Никто не ожидал такого. Никто не был готов к тому, что Уилл, который всю жизнь ненавидел вампиров, который дал клятву уничтожать их, который умер, пытаясь спасти одного из них, – этот Уилл теперь сам стал чудовищем. И, кажется, сошёл с ума.

Нэнси, которая всё это время стояла в стороне, наблюдая за происходящим с выражение лица, похожим на усталую обречённость, покачала головой. Она видела это раньше. Много лет назад, когда их мать обратила своего первого охотника – того, кто поклялся её уничтожить, но не смог, и в итоге сошёл с ума от противоречия между человеческой сущностью и вампирской природой. Это всегда кончалось плохо.

– Я в этом второй раз участвовать не собираюсь, – сказала она, и в её голосе не было ни страха, ни сожаления, только усталая решимость. Она развернулась, расправила огромные, израненные крылья и взмыла в воздух, оставляя поляну, брата, Уилла, всех. – Разбирайтесь сами, чао какао

И улетела. В темноту, в ночь, в неизвестность, оставляя их наедине с тем, что они сами создали.

Уилл повернул голову. Медленно, плавно, с той кошачьей грацией, которая бывает только у древних хищников. Его глаза – красные, пульсирующие, скользнули по поляне, по застывшим фигурам охотников и вампиров, по телу Майка, которое всё ещё стояло на коленях, всё ещё сжимало в объятиях того, кого уже не было в этом теле. По голове Майка, которая лежала на земле с открытыми глазами и застывшей улыбкой.

А потом он двинулся.

Не пошёл, не побежал – двинулся. С такой скоростью, с такой нечеловеческой ловкостью, что человеческий глаз не успевал уловить его перемещение. Охотник, стоявший ближе всех, даже не понял, что произошло. Только почувствовал, как что-то острое вонзилось в его грудь, как лёгкие наполнились кровью, как мир перевернулся и погас.

Уилл вырвал его сердце. Голыми руками. Небрежно, почти играючи, будто срывал яблоко с дерева. Кровь – алая, горячая, человеческая – залила его руку, его лицо, его одежду, но он не обратил на это внимания. Он уже смотрел на следующую жертву.

Вот это была настоящая резня.