The Color of Death

– Потому что он мой сын! – закричала Джойс, и в этом крике было столько боли, столько отчаяния, столько материнского ужаса, что Майк на секунду забыл, где находится, забыл, что она пытается его убить, забыл обо всём, кроме этой женщины, которая потеряла своего ребёнка – не физически, а сердцем, душой, верой в него. – Мой сын! Которого я растила одна! Которого я вытащила из гроба, когда он чуть не умер от болезни! Которого я учила ходить, говорить, различать добро и зло! А ты... ты пришёл и одним своим присутствием разрушил всё! Ты показал ему ложь, ты заставил его усомниться, ты впустил его в свой мир, где нет места людям, где нет места мне!

Она атаковала снова – не выпад, а серия ударов, быстрых, яростных, почти беспорядочных, но каждый из них был смертельно опасен. Майк уклонялся, но с каждым разом это давалось ему всё труднее – он уставал, его реакция замедлялась, а она, казалось, наоборот, набирала обороты, разгонялась, входила в тот транс, в котором охотник становится неуязвимым, превращаясь в машину для убийства.

– Она любила тебя, – выпалил Майк, не зная, зачем говорит это, не зная, к чему это приведёт, но чувствуя, что это важно, что это может её остановить. – Моя мать. Карен. Она любила тебя. По-настоящему. Не как жертву, не как добычу – как человека. Как женщину. Она была готова отказаться от всего ради тебя, а ты... ты просто пытаешься её убить за то, что она сделала правельный выбор. И теперь ты делаешь то же самое со мной – потому что я напоминаю тебе о ней. Потому что я её сын, и ты ненавидишь меня за то, что я существую, за то, что я напоминаю тебе о том, что она была права. Что мы не монстры. Что мы можем любить. (Пиздец блять что)

Джойс замерла.

Копье, уже занесённое для удара, застыло в воздухе. Её лицо, искажённое ненавистью, вдруг потеряло выражение – стало пустым, растерянным, как у человека, который услышал что-то, что разрушило его картину мира. Она смотрела на Майка, и в её глазах медленно, неохотно, проступало что-то новое – не ненависть, не ярость, а что-то другое, чему она отчаянно сопротивлялась.

– Что? – переспросила она, и голос её звучал хрипло, будто она забыла, как говорить. – Что ты сказал?

– Карен любила тебя, – повторил Майк, глядя ей прямо в глаза, не отступая, не отводя взгляда. – Она любила тебя всё это время. Даже когда ты пыталась её убить. Даже когда ты проклинала её имя. Она не переставала любить. Она сидела на своём троне двадцать лет и плакала о тебе. Двадцать лет, Джойс. Ты разрушила её жизнь, а она всё равно любила тебя.

Джойс опустила копье. Не резко, не отшвырнула – медленно, будто у неё не было сил держать его. Наконечник ударился о землю, вонзился в грязь, и она оперлась на него, как на посох, чувствуя, как ноги подкашиваются.

– Карен... любила меня? – переспросила она, и в её голосе послышались нотки, которых Майк никогда раньше не слышал. Недоумение? Жалость? Или что-то ещё, более древнее, более глубокое, что она пыталась похоронить в себе много лет назад и не смогла? – Она сказала тебе это?

– Она плакала, когда говорила, – сказал Майк. – Она сказала, что ты была для ней всем. Что она готова была отказаться от бессмертия, от силы, от всего – только чтобы быть с тобой. А ты... ты выстрелила ей в спину. Буквально. Серебряной пулей. Она выжила чудом.

Джойс замерла. Её лицо, ещё секунду назад такое пустое, вдруг исказилось и она... рассмеялась. Не горько, не истерично, нет, этот смех был другим. Он был холодным, ледяным, как сама смерть. В нём не было ни капли веселья, только презрение. Только ненависть. Только насмешка над собой, над ним, над всем миром, который пытался убедить её в том, что чудовища могут чувствовать.

– Мне всё равно, – сказала она, и в её голосе не было колебаний. – Слышишь? Мне. Всё. Равно. Она могла любить меня, ненавидеть, хотеть убить, мне плевать. Она вампир. Она монстр. А я охотник. Наша семья никогда не встанет на сторону таких, как ты и твоя мамаша.

Она резко выдернула копье из земли – одним движением, без усилий, будто оно ничего не весило. И прежде чем Майк успел отреагировать, прежде чем его тело смогло сдвинуться с места, остриё вонзилось ему в левое плечо. Не глубоко, не смертельно – предупреждение. Метка. Боль была острой, жгучей, и чёрная кровь хлынула из раны, заливая рукав, капая на землю.

– Это за то, что ты посмел приблизиться к моему сыну, – сказала Джойс, и в её голосе была сталь. – Это за то, что ты напоил его своей ложью. Это за то, что ты заставил его страдать.

Майк застонал, прижимая руку к ране, чувствуя, как серебро жжёт плоть, мешая регенерации. Он смотрел на Джойс, и в его глазах было непонимание: как она может быть такой жестокой? Как она может радоваться его боли? Как она может не видеть, что он не враг?

– Я исправлю его, – продолжила она, не давая ему опомниться, и её голос окреп, налился той уверенностью, которая бывает только у людей, которые не сомневаются в своей правоте. – Я выбью из него эту дурь. Он забудет о твоём существовании. Он снова станет нормальным. Он снова будет моим сыном. Не твоим. Не вампирским. Моим.

Она ударила снова, на этот раз в правый бок, туда, где рёбра сходились в уязвимую, незащищённую точку. Копье вошло глубже, чем в первый раз, и Майк почувствовал, как лезвие задевает внутренности, как боль разливается по всему телу, как ноги подкашиваются, но он устоял. Он должен устоять.

– Он не любит тебя, – сказала Джойс, приближаясь, нависая над ним, и её голос звучал как приговор. – Он никогда не будет любить тебя. Ты для него ошибка. Заблуждение. Болезнь, от которой я его вылечу. Он не встанет на твою сторону. Он забудет, что ты вообще существовал. И ты больше никогда не тронешь его ни рукой, ни взглядом, ни мыслью. Понял?

Она замахнулась для последнего удара в сердце, в шею, в голову, Майк не знал, куда именно, и ему было всё равно. Он смотрел на неё и видел не врага, не убийцу, не монстра в человеческом обличье. Он видел мать. Мать, которая боялась потерять своего ребёнка. Мать, которая была готова на всё, чтобы вернуть его. Мать, которая не могла и не хотела понимать, что её сын уже не принадлежит ей, что он вырос, сделал выбор и имеет право на свою жизнь, даже если этот выбор причиняет ей боль.

Майк стоял на месте. Не двигался. Не пытался увернуться. Не защищался. Ему было всё равно. Если она убьёт его, Уилл будет свободен. Сможет начать новую жизнь, забыть о нём, вернуться к своей семье, к своим друзьям, к своему миру, в котором нет места вампирам. И если это то, что ему нужно, если это сделает его счастливым – да будет так

– Делай, что должна, – прошептал он, закрывая глаза. – Я не буду сопротивляться.

Джойс замерла на секунду. Её рука дрогнула едва заметно, почти незаметно. Она смотрела на Майка, на его лицо, такое молодое, такое беззащитное, такое похожее на лицо её сына, когда тот был маленьким и смотрел на неё с надеждой и любовью. И в ней что-то дрогнуло – где-то глубоко, там, где всё ещё жила та Джойс, которая была не только охотницей, но и матерью. Которая помнила, что такое любовь. Которая, возможно, когда-то тоже любила – и потеряла.

Но она тут же подавила это чувство. Сжала копье крепче. Замахнулась.

Дастин, Уилл и Лукас вышли из леса на поляну, и мир вокруг них рухнул. Сразу, без предупреждения, без права на подготовку, без возможности закрыть глаза или отвернуться. Лукас и Дастин, шедшие по бокам Уилла, поддерживая его под руки, помогая переставлять сломанные ноги, резко остановились, будто наткнулись на невидимую стену. Их лица побелели – не от страха, а от того, что они увидели. От того, что человеческий разум не мог переварить, не мог осмыслить, не мог принять.

Поле боя было адом. Не метафорой, не преувеличением, не образом из страшной сказки, которую рассказывают детям, чтобы те слушались родителей и не выходили ночью на улицу. Настоящим адом – из плоти и крови, из криков и хруста костей, из металлического запаха, который смешивался с запахом озона и чем-то сладковатым, приторным, от чего тошнило и кружилась голова. Человеческие и вампирские тела лежали вперемешку, в неестественных позах, залитые кровью, которая уже начала сворачиваться и темнеть. Луна, наконец вырвавшаяся из-за туч, заливала поляну холодным, мертвенным светом, и в этом свете каждый удар, каждый взмах, каждый всплеск крови был виден с ужасающей, почти неприличной отчетливостью.

Дастин охнул и схватился за рот рукой, будто его сейчас вырвет. Лукас выругался сквозь зубы – длинно, грязно, бессмысленно, потому что никакие слова не могли описать тот ужас, который разверзся перед ними. Уилл не смотрел на мертвых. Не смотрел на кровь. Не смотрел на деревья, обагренные черным и алым, на траву, примятую десятками ног, на оружие, разбросанное по земле, на все эти свидетельства человеческой жестокости и вампирской отчаянности. Он видел только одно – там, в центре поляны, где две фигуры замерли в смертельном танце.

Его мать. И Майк.

Джойс замахнулась копьем. Длинное, серебряное, смертоносное острие сверкнуло в лунном свете, и Уилл понял – сейчас. Сейчас она убьет его. Не ранит, не покалечит, не даст шанс на пощаду – убьет. Одним ударом, точным и беспощадным, таким, каким она убивала вампиров всю свою жизнь.

Уилл больше не думал. Мысли исчезли – и страх, и сомнения, и вопросы. Осталось только одно – бесконечное, всепоглощающее, животное желание быть там. Быстрее. Раньше. До того, как станет слишком поздно.

Он рванулся вперед, вырываясь из рук Лукаса и Дастина, которые даже не успели сжать пальцы, чтобы удержать его. Он бежал через поле боя, сквозь месиво из тел и оружия, не глядя под ноги, не уклоняясь от летящих со всех сторон ударов. Сломанная нога болела, но он не чувствовал боли. Треснутые ребра ныли при каждом вдохе, но он не замечал их. Разбитые руки, с которых содрана кожа, оставляли кровавые следы на стволах деревьев, мимо которых он пробегал, но он не обращал на это внимания. Адреналин, тот самый, о котором рассказывают в фильмах про супергероев, про солдат на войне, про матерей, поднимающих машины, чтобы спасти своих детей, этот животный, древний, всепобеждающий гормон захлестнул его с головой, отключив все рецепторы, все сигналы боли, всю хрупкую человеческую логику.

Джонатан, который стоял у дерева, переводя дух после очередной схватки, краем глаза заметил движение. Быстрое, отчаянное, почти нечеловеческое: кто-то бежал через поле боя, не разбирая дороги, не сворачивая, не сбавляя скорости. Он повернул голову, всматриваясь в темноту, и сердце его пропустило удар.

– Уилл? – выдохнул он, и голос его сорвался, прозвучал хрипло, почти беззвучно. – Нет... нет, не может быть...

Он узнал брата по силуэту, по походке, по тому, как тот бежал – быстро, быстрее обычного, и не останавливаясь. Уилл был здесь. Уилл, который должен был сидеть дома, в безопасности, или, по крайней мере, так считала мать. Уилл, который, наверное, вырвался, сбежал, пришел чтобы... чтобы что? Чтобы остановить мать? Чтобы спасти вампира? Чтобы умереть самому?

– УИЛЛ! – закричал Джонатан, но крик его потонул в шуме битвы, и брат даже не обернулся.

Джойс замахнулась. Еще секунда и копье вонзится в грудь Майка, прямо в сердце, и тогда уже ничего нельзя будет исправить. Уилл знал это. Знал, что у него есть только один шанс. Только одно мгновение. И он успел.

Он встал между ними.

Не думая. Не планируя. Не рассчитывая траекторию удара, не зная, куда именно придется копье. Просто встал спиной к Майку, грудью к матери, и закрыл его собой. Как щитом. Как заслоном. Как самой хрупкой, самой ненадежной, самой глупой защитой в мире.

Серебряное острие вошло в его тело с левого плеча. Рассекло кожу, мышцы, ребра, распороло внутренности. Прошло через всю грудную клетку и вышло с правой стороны талии, оставляя за собой широкую, зияющую рану, из которой хлынула кровь: алая, горячая, человеческая. Копье было длинным, тяжелым, и сила удара была такой, что Уилла отбросило назад, прямо в руки Майка, который стоял за его спиной и с ужасом смотрел на то, как серебро входит в тело того, кого он любил.

Уилл упал. Не сразу, сначала он почувствовал, как что-то горячее разливается внутри, как ноги становятся ватными, как перед глазами темнеет. Потом его подхватили чьи-то руки, холодные, сильные, родные. Майк. Майк поймал его, прижал к себе, и Уилл оказался на земле, с головой на коленях вампира, глядя в черное, звездное небо, которое почему-то начало расплываться, терять очертания.

Джойс не сразу поняла, что произошло. Она наносила удар, сильный, точный, смертельный, и была уверена, что попала. Попала в этого вампира, который украл еë сына, который разрушил еë семью, который заслуживал смерти. Но вместо этого... вместо этого перед ней пошатнулась, закашлялась кровью и начала оседать на землю другая фигура. Знакомая. До боли знакомая.

– Маааам.... – донеслось до нее из темноты – крик, полный ужаса и отчаяния. Джонатан. Джонатан видел. И бежал к ним, расталкивая сражающихся, не глядя, куда ставит ноги, не замечая, как вампирские когти и человеческие клинки мелькают у самого лица.

– НЕТ! – заорал он, и этот вопль перекрыл шум битвы, заставив даже самых яростных бойцов на секунду замереть. – НЕТ, МАМА, НЕТ, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛА!

Майк не слышал ни Джонатана, ни битвы, ни криков. Он слышал только, как сердце Уилла, то самое, которое он любил слушать по ночам, стоя под окном, замедляется. Бьется все реже, все слабее, все тише. Он чувствовал, как горячая кровь заливает его руки, его одежду, его колени. Он видел рану, огромную, зияющую, от плеча до талии, разорванную, кровавую, смертельную.

– Нет, – прошептал он, и голос его сорвался, прозвучал как молитва, как мольба, как последнее слово человека, который смотрит в лицо смерти. – Нет, нет, нет... прошу... нет...

Он прижал Уилла к себе, попытался склеить края раны дрожащими пальцами, но они не слушались, не могли удержать то, что само тело уже не могло удержать. Кровь текла сквозь его пальцы, горячая, живая, и с каждой каплей Уилл умирал, тихо, почти незаметно, без криков, без конвульсий, просто закрывая глаза и уходя туда, откуда не возвращаются.

– Вернись, – прошептал Майк, наклоняясь к его лицу, касаясь губами лба, щек, губ. – Пожалуйста, вернись. Не уходи. Не оставляй меня. Я не могу без тебя. Слышишь? Я не могу.

Джойс сделала шаг вперед, затем другой, протягивая руки к сыну, и в этот момент вся еë ярость, вся еë ненависть, вся еë уверенность в своей правоте, все исчезло, уступив место одному-единственному, всепоглощающему чувству. Ужасу. Ужасу перед тем, что она сделала. Перед тем, что никогда нельзя будет исправить.

– Убери от него свои лапы! – закричала она, бросаясь к Майку, к сыну, к крови, которая заливала все вокруг. – Не трогай его! Он мой! Убери свои грязные руки!

Она не успела добраться. Между ней и ними выросла стена, живая, огромная, с расправленными крыльями, которые перекрывали лунный свет, отбрасывая на землю чудовищную, пугающую тень. Нэнси. Вампирша, вся в крови, своей и чужой, с растрепанными волосами, с горящими красным глазами, с лицом, искаженным ненавистью и болью.

– Не так быстро, – сказала она, и голос еë прозвучал низко, зловеще, почти торжествующе. – Бешенная псина.

Джойс замерла, сжимая в руках копье, которое только что убило еë сына, и смотрела на Нэнси, на еë крылья, на еë когти, на еë оскаленные клыки. Она хотела броситься вперед, оттолкнуть ее, прорваться, но что-то остановило ее. Не страх, она никогда не боялась вампиров. А что-то другое.

Нэнси, не отрывая взгляда от Джойс, бросила быстрый взгляд на Майка и Уилла. Рану. Кровь. Умирающее тело. Замедляющееся сердце. Она все поняла. И еë лицо – злое, искаженное битвой, на секунду смягчилось, став почти человеческим.

– Майк, – сказала она, и в голосе еë зазвучала сталь. – Ты знаешь, что делать, если хочешь, чтобы он выжил.

Майк поднял на нее глаза – красные от слез, которых он не мог сдерживать, отчаянные, полные мольбы. Он знал. Знал, что она имеет в виду. Но он не мог – не после того, как Уилл отказался, не после того, как они оба приняли это решение, не после того, как он дал слово.

– Нельзя, – прошептал он, и голос его дрожал. – Он не хотел этого. И устав... устав клана запрещает обращать без согласия. Я не могу...

– Плевать на правила! – рявкнула Нэнси, и в еë голосе было столько ярости, столько отчаяния, столько сестринской любви, что Майк вздрогнул. – Ты его вообще любишь?

Майк смотрел на Уилла. На его бледное, спокойное лицо. На закрытые глаза. На губы, которые еще час назад шептали "я люблю тебя". На рану, которая с каждым ударом сердца затягивалась все медленнее, потому что ему уже было все равно. И понял – выбора нет. Никогда не было. Он просто делал вид, что может выбирать.

– НЕ СМЕЙ! – закричала Джойс, отбиваясь копьем, пытаясь прорваться. – НЕ СМЕЙ ЕГО КУСАТЬ! ОН НЕ СТАНЕТ ТАКИМ, КАК ВЫ!

– Заткнись, сучка! – перебила Нэнси. – Сейчас я твоя цель, спорим, ты меня даже не догонишь, ты же такая старая. – Нэнси явно насмехалась над ней.

Вампирша напала на Джойс и попыталась увести её от Майка и Уилла, та сопротивлялась, но Нэнси была сильнее.

​