The Color of Death

Лукас. Это было имя, которое Уилл узнал. Лукас и Дастин. Ребята из "Пацифист". Те, кто верил, что с вампирами можно договориться. Те, кто не побоялся дружить с изгоями. Те, кого он, Уилл, когда-то презирал, а потом начал уважать. Они пришли за ним? Но как? Почему? Они же не были охотниками. Они не должны были знать о рации, о сборах, о том, что он в подвале. Или должны?

Дверь поддалась. С громким, трескучим стоном она распахнулась, и в проеме показались две фигуры: Лукас, высокий, темнокожий, с топором в руках, на лице которого застыло выражение ужаса пополам с облегчением, и Дастин, щуплый, кудрявый, с рацией в одной руке и фонариком в другой.

– АХУЕТЬ, – выдохнул Дастин, увидев Уилла, бледного, в крови, сидящего у стены, вокруг которого уже почти не осталось места, не охваченного огнем. – Это не шутки. Он реально здесь. Он реально...

– ПОМОГАЙ, БЛЯ, – рявкнул Лукас, перекидывая топор в одну руку и протягивая другую Уиллу. – Вставай! Или ты хочешь сгореть заживо? Давай, шевелись!

Они схватили его – двое, хрупких, не таких сильных, как охотники, но отчаянных, как никто другой, – и поволокли наверх, по ступенькам, которые уже начинали гореть, обжигая ноги даже через плотную ткань ботинок. Уилл не мог идти сам – сломанная нога волочилась по полу, каждое движение отдавалось острой, пронзительной болью, но Лукас и Дастин не обращали на это внимания. Они тащили его, поддерживали, не давали упасть, и их руки, горячие и потные, были самыми надежными, самыми спасительными, что он когда-либо чувствовал.

Они вывалились на улицу вместе. Трое, перепачканных в саже, кашляющих, задыхающихся, слезящихся, и упали на траву, на холодную, мокрую от росы траву, которая была самым прекрасным, самым живым, что Уилл когда-либо чувствовал.

Он лежал на спине, глядя в небо. Черное, звездное, бесконечное, и дышал. Каждый вдох давался с трудом, каждое движение отдавалось болью в сломанных ребрах, но он был жив. Он был жив. Это было главным.

– Спасибо, – прошептал он, и голос его сорвался, прозвучал хрипло, почти беззвучно. – Как... как вы узнали?

Дастин и Лукас переглянулись. На их лицах – закопченных, уставших, но живых – появилось что-то похожее на виноватую улыбку.

– Ну, – начал Дастин, почесывая затылок, – мы это... баловались с частотами. На рации. Нельзя, конечно, но нам было интересно, что там охотники обсуждают, пока нас нет. И мы случайно... ну, не случайно, а наткнулись на твою линию. Когда ты звонил Саре. Мы все слышали.

Уилл замер. Они слышали. Слышали, как он умолял о помощи. Слышали, как Сара отказала ему. Слышали, как он кричал, бился в дверь, сдавался. Они знали все – его стыд, его боль, его отчаяние.

– И вы... – он не договорил, потому что слова застревали в горле.

– И мы пришли, – закончил Лукас. – Потому что ты наш друг. Кем бы ты ни был. Охотником или предателем. Вампиром или человеком. Это не имеет значения. Ты – Уилл. Тот, кто слушает. Тот, кто пытается понять. Тот, кто не побоялся пойти против всех ради того, во что верит. Мы не могли оставить тебя там.

У Уилла защипало в глазах. Слезы, настоящие, горячие, благодарные – потекли по его щекам, смешиваясь с сажей и кровью, оставляя на коже светлые, чистые дорожки. Он не плакал от боли. Не от страха. Не от отчаяния. Он плакал от того, что в этом мире, где все отвернулись от него, где мать предала, Сара предала, даже его собственная семья предала, нашлись те, кто пришел. Те, кто не побоялся. Те, кто назвал его другом.

– Спасибо, – повторил он, и в этом слове было все – и благодарность, и надежда, и вера в то, что, может быть, еще не все потеряно.

Он попытался встать. Опираясь на руки, на здоровую ногу, на Лукаса, который подхватил его под локоть, он поднялся, медленно, мучительно, но поднялся. И посмотрел в ту сторону, где, наверное, уже шла битва. Там, в лесу, у валуна, где они встречались с Майком, сейчас решалась судьба всех: вампиров, людей, охотников, предателей. И он должен был быть там.

– Мне нужно на поле боя, – сказал он, и в голосе его зазвучала сталь. – Я должен остановить это. Пока не поздно. Пока никто не умер.

Дастин и Лукас переглянулись. На лицах их застыло выражение ужаса пополам с непониманием. Дастин открыл рот, закрыл, снова открыл и наконец выдавил:

– Ты серьезно? Ты хочешь идти туда? Где сейчас мясорубка? Где охотники режут вампиров, а вампиры рвут охотников? Ты посмотри на себя! У тебя нога сломана! Ребра треснуты! Ты еле стоишь! Ты хочешь умереть? Потому что если ты пойдешь туда сейчас – ты умрешь. Это не прогулка. Это война. Настоящая. Кровавая. Без пощады.

– Я знаю, – сказал Уилл, и в его голосе не было страха. – Но если я не пойду умрут другие. Майк. Его семья. Невинные вампиры, которые не хотели этой войны. И охотники, которые не понимают, что творят. Я должен попытаться. Даже если шансов нет.

Лукас смотрел на него долго, пристально, изучающе. А потом кивнул – не то чтобы одобрительно, скорее покорно, как человек, который понимает, что переубедить упрямца невозможно.

– Ладно, – сказал он. – Мы с тобой. Только вдвоем мы туда не дойдем. Ты еле ноги тащишь. Давай, мы поддержим тебя. С двух сторон. И будем идти медленно, но верно.

– И если что – я вызову подмогу, – добавил Дастин, тряся рацией. – У нас есть знакомые, которые не побоятся пойти против охотников. Мы их предупредим. Если будет нужно.

Они пошли. Медленно, опираясь друг на друга, переставляя ноги с трудом, но не останавливаясь. Уилл между ними, на костылях из собственных тел, чувствовал, как каждое движение отдает болью в сломанной ноге, в треснутых ребрах, в разбитых руках. Но он не останавливался. Потому что знал – там, в лесу, его ждали. Майк. Правда. Его судьба.

Лес встретил их холодом и тишиной. Странной, пугающей тишиной, которая бывает только перед бурей. Не было слышно ни птиц, ни ветра, ни даже шагов охотников – только их собственное дыхание, только хруст веток под ногами, только биение сердца в груди.

– Долго еще? – прошептал Дастин, вглядываясь в темноту.

– Не знаю, – ответил Уилл. – Но мы дойдем. Мы должны дойти.

Они шли. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь тьму. Не зная, что ждет их впереди. Зная только одно – они вместе. И пока они вместе, они способны на все. Даже на то, чтобы остановить войну, которая уже началась.

Поле боя превратилось в ад. Не тот ад, о котором пишут в книгах или рассказывают проповедники с церковных амвонов, а настоящий – из плоти и крови, из криков и хруста костей, из металлического запаха, который смешивался с запахом озона и чем-то сладковатым, приторным, от чего тошнило и кружилась голова. Луна, наконец вырвавшаяся из-за туч, заливала поляну холодным, мертвенным светом, и в этом свете каждый удар, каждый взмах, каждый всплеск крови был виден с ужасающей, почти неприличной отчетливостью.

Вампиры и люди схватились в кровавой резне. Никто не щадил никого. Вампиры рвали охотников клыками и когтями, с нечеловеческой силой отбрасывая их в стороны, ломая кости, разрывая плоть. Охотники стреляли серебряными пулями, рубили серебряными клинками, кололи осиновыми кольями, и каждый их удар был выверенным, точным, смертельным – таким, как учили, таким, который они повторяли тысячи раз на тренировках. Крики смешивались в один сплошной, неразборчивый гул, в котором невозможно было различить ни слов, ни имен, ни молитв. Кровь – и человеческая, и вампирская – заливала землю, делая еë скользкой, липкой, грязной. В воздухе стоял такой плотный запах смерти, что, казалось, его можно было резать ножом.

Джойс не замечала никого вокруг. Она шла сквозь бой, как призрак, как машина, как сама смерть, воплотившаяся в женщину средних лет с растрепанными волосами и безумными глазами. Она не уклонялась от ударов – ей было все равно. Она не кричала, не стонала, не звала на помощь. Она просто шла. Шла вперед, сквозь месиво из тел и оружия, и еë взгляд – острый, хищный, безжалостный – был устремлен только на одного.

На того, кто был похож на рисунки Уилла.

Она видела его сразу, как только вошла в лес. Он стоял в центре поляны, высокий, бледный, с длинными волосами, которые развевались на ветру, и глаза его горели красным – тем самым красным, который она ненавидела всей душой. Он убивал. Она видела, как он вонзил клыки в шею молодого охотника, как тот захрипел, обмяк, упал, как кровь хлынула из раны черным, густым потоком. Она видела, как он отшвырнул тело ногой, не глядя, и огляделся в поисках новой жертвы.

Их взгляды встретились.

Джойс почувствовала, как внутри нее что-то оборвалось. Не страх – она не боялась его, не боялась никого из этих тварей. Не ненависть – она была слишком холодна для ненависти сейчас, слишком сосредоточена. Что-то другое. Какое-то древнее, почти животное узнавание. Это он. Тот, кто украл еë сына. Тот, кто напоил его своей ложью. Тот, кто заставил Уилла предать все, во что она верила.

Майк тоже увидел ее. Замер на секунду, узнав черты лица, которые были так похожи на Уилла – те же скулы, тот же разрез глаз, та же линия губ. еë взгляд был ледяным, пустым, и в нем не было ничего, кроме смерти. Он понял – эта женщина пришла за ним. И она не остановится ни перед чем.

Она не спеша стала подходить к нему. Не бежала, не торопилась, не сокращала расстояние выстрелами – шла. Медленно, размеренно, с такой уверенностью, будто знала, что он никуда не денется, что он уже мертв, просто еще не понял этого. Копье в еë руке – длинное, серебряное, с тяжелым, смертоносным наконечником – волочилось по земле, оставляя в грязи глубокую, извилистую борозду.

На нее напал какой-то вампир – молодой, отчаянный, обезумевший от страха и крови. Он выскочил из темноты, зарычал, размахивая когтистыми лапами, и бросился на нее с такой скоростью, что обычный человек не успел бы даже моргнуть. Но Джойс не была обычным человеком. Она была охотницей. Она была матерью. И сейчас она была одержима целью, перед которой меркли любые инстинкты.

Она даже не повернула головы. Не вздрогнула. Не изменила направления.

Ее рука, сжимавшая копье, дернулась – резко, коротко, молниеносно. Огромное, тяжелое, смертоносное лезвие взметнулось в воздухе, описало дугу и врезалось в вампира с такой силой, что рассекло его пополам. Не ранило, не отбросило – именно рассекло. Как нож рассекает масло. Как гильотина отсекает головы. Две половины тела разлетелись в разные стороны, обрызгав все вокруг черной, густой кровью – и Джойс в том числе.

Кровь попала на еë лицо – теплая, липкая, вонючая. Попала на еë костюм, на еë волосы, на еë руки, которые держали копье с такой легкостью, будто оно ничего не весило. Но она даже не моргнула. Она вытерла лицо тыльной стороной ладони, стряхивая черные капли, и продолжила идти – не быстрее и не медленнее, чем раньше. Словно ничего не произошло. Словно она просто отмахнулась от надоедливой мухи.

У нее была цель. Ничто другое не имело значения.

Майк видел это. Все это – и то, как она расправилась с вампиром, и то, как кровь течет по еë лицу, и то, как еë глаза – такие же, как у Уилла, такие же большие, такие же выразительные смотрят на него с холодной, смертельной решимостью. Он видел, что она не остановится. Что она убьет всех, кто встанет между ней и ним. Что она готова пройти сквозь ад, чтобы добраться до него.

И он не мог пошевелиться. Не от страха – он боялся не за себя. От чего-то другого – от осознания, что эта женщина имеет право его ненавидеть. Что он действительно украл еë сына. Что из-за него Уилл потерял семью, друзей, дом. Что из-за него – из-за его любви, из-за его эгоизма, из-за его желания быть рядом – развязалась эта война, в которой уже погибли десятки.

Справа от него, в нескольких метрах, Джонатан расправлялся с очередным вампиром. Его клинок, серебряный, острый, сверкал в лунном свете, нанося удар за ударом, и каждый удар находил цель. Он работал механически, бездумно, почти автоматически – продолжая делать то, чему его учили всю жизнь. Но в голове его, несмотря на шум боя, на крики умирающих, на звон оружия, звучал один и тот же голос. Его собственный голос. Убеждающий. Успокаивающий. Лгущий.

– Это ради его блага, – прошептал он, и слова его тонули в грохоте битвы, но он продолжал их повторять, будто боялся, что если перестанет, то сойдет с ума. – Все будет хорошо. Не думай об этом. Это ради Уилла. Ради его блага. Он поймет потом. Когда придет в себя. Когда забудет этого монстра. Когда снова станет нормальным.

Он ударил – и вампир перед ним рухнул на колени, схватившись за рассеченную грудь. Черная кровь хлынула из раны, заливая его руки, и Джонатан почувствовал, как она горячая – неестественно, по-вампирски горячая. Он смотрел на умирающее существо, на его глаза, которые постепенно теряли красный свет, становясь обычными, человеческими, почти детскими. И в этих глазах он увидел страх – такой же, какой, наверное, был в глазах его отца, когда тот умирал.

– Ради Уилла, – повторил он уже тише, отворачиваясь.

А Джойс продолжала идти. Расстояние между ней и Майком сокращалось – метр за метром, шаг за шагом. Она уже не видела никого вокруг – ни своих охотников, ни чужих вампиров, ни сына, который метался в нескольких метрах от нее, не зная, кому помочь. Она видела только его. Майка. Вампира. Монстра. Того, кто украл еë ребенка.

Майк стоял, не двигаясь, и смотрел, как она приближается. Он знал, что должен бежать, должен сражаться, должен защищаться. Но ноги не слушались, руки висели плетьми, а в голове звучал голос Уилла – тот самый, каким он говорил "я люблю тебя", когда они стояли в лесу, под луной, прижавшись друг к другу.

– Прости, – прошептал он, не зная, к кому обращается: к Уиллу, к матери, к самому себе.

Джойс подняла копье. Его острие, серебряное, острое, светилось в лунном свете холодным, почти живым светом. Она поднесла его к шее Майка – не касаясь, на расстоянии волоска, но достаточно близко, чтобы он чувствовал холод металла на своей коже.

– Где Карен? – спросила она, и в еë голосе не было ни крика, ни угрозы. Только ледяная, абсолютная пустота, которая была страшнее любого крика.

Майк смотрел на нее. На еë лицо, залитое кровью. На еë глаза, такие похожие на глаза Уилла. На еë руки, которые держали копье с такой уверенностью, будто она делала это всю жизнь.

– Она не здесь, – ответил он, и голос его прозвучал хрипло, почти беззвучно. – Она ушла туда, где нет тебя. В безопасность.

– В безопасность? – усмехнулась Джойс, и в этой усмешке было столько горечи, столько боли, столько отчаяния, что Майк на секунду отвел взгляд. – Ты украл сына у меня. Ты забрал моего Уилла. Ты превратил его в предателя. И теперь за это поплатиться не только твоя свиномамка, но и ты сам.

Она надавила на копье – совсем чуть-чуть, едва заметно, и острие коснулось кожи Майка, оставляя тонкую, белую полоску, на которой тут же выступила черная кровь.

– Я убью тебя, – сказала она. – Не потому, что ты вампир. Не потому, что ты убивал моих людей. А потому, что ты отнял у меня сына. И пока ты жив – я его не верну.

Майк молчал. Потому что она была права. Он действительно отнял у нее сына. И он не знал, сможет ли когда-нибудь вернуть его обратно – или захочет ли возвращать сам Уилл, после всего, что случилось.

Она напала первой. Не предупредила, не дала шанса приготовиться, не сделала паузу для последних слов – просто атаковала, всем весом, всей яростью, всей той болью, что копилась в ней годами, с того самого дня, когда вампиры убили её мужа, когда её мир рухнул, когда она поклялась уничтожить их всех до единого. Копье в её руках было продолжением её воли, её ненависти, её материнского отчаяния, и оно двигалось с такой скоростью, с такой силой, с такой смертоносной грацией, что, казалось, сам воздух вокруг неё замирал, боясь пошевелиться.

Майк успел увернуться. Едва-едва, в последний момент, чисто инстинктивно. Он не думал – тело среагировало само, древний инстинкт выживания, который веками был в его крови, сработал быстрее, чем сознание успело осознать опасность. Серебряное остриё просвистело в сантиметре от его лица, рассекая воздух и оставляя за собой холодный, металлический след, от которого по коже побежали мурашки.

Но это было трудно. Чёрт возьми, как трудно. Джойс была не просто охотницей – она была одной из лучших. Той, кто пережил сотни битв, кто потерял всё, кто выжил вопреки всему. Её движения были выверенными, точными, экономичными – никакой лишней суеты, никаких лишних движений, только чистая, смертоносная эффективность. Каждый выпад, каждый удар, каждый взмах копья был продуман до мельчайших деталей – она не тратила силы зря, не размахивала оружием впустую. Она целилась, и её цели всегда были смертельными – шея, сердце, голова. Те места, куда удар вампира не переживёт даже с его регенерацией.

Майк уклонялся. Отступал. Парировал, используя подручные средства – ветку, подобранную с земли, кусок дерева, отломанный от поваленного ствола. Он не хотел нападать – не мог нападать на мать того, кого любил. Даже сейчас, даже когда она пыталась его убить, даже когда её лицо было искажено ненавистью, а глаза горели безумным огнём – он не мог поднять на неё руку. Он просто уходил. Уклонялся. Пытался до неё достучаться.

– Пожалуйста, – выдохнул он, едва уворачиваясь от очередного выпада, который пробил бы ему грудь, если бы он замешкался на долю секунды. – Я не хочу драться с тобой. Уилл не хотел бы этого. Остановись. Давай просто поговорим.

– Поговорим? – переспросила Джойс, и в её голосе не было ни капли сомнения, ни капли желания идти на компромисс. Она замахнулась снова – копье описало дугу, целя в голову, и Майк пригнулся, чувствуя, как ветер от лезвия треплет его волосы. – С тобой? С тварью, которая украла моего сына? С монстром, который напоил его своей ложью? Нет, Майк. Мы не будем говорить. Я буду убивать.

– Я не крал его! – крикнул Майк, отступая ещё на шаг, чувствуя спиной холодный ствол дерева – тупик, ловушка, из которой нет выхода. – Он пришёл ко мне сам. Он открыл окно сам. Он сказал, что любит меня сам. Я ничего у тебя не крал – он сделал выбор. Почему ты не можешь это принять?