The Color of Death

Она закрыла дверь. Щелкнул замок, и Уилл остался один – в темноте, в сырости, в боли, которая разрывала его на части.

Он лежал на полу, сворачиваясь калачиком, прижимая колени к груди, и чувствовал, как кровь течет по лицу, смешиваясь со слезами, капая на бетон. Нога горела огнем, ребра ныли при каждом вдохе, спина пульсировала тупой, ноющей болью. Он был разбит. Сломан. Уничтожен.

Но где-то внутри, в самом глубоком, в самом темном уголке его сердца, жила мысль о Майке. О том, что он, наверное, стоит сейчас под окном, ждет, волнуется, не понимает, почему Уилл не выходит. О том, что ему нужно предупредить его. О том, что он должен встать, должен идти, должен спасти того, кого любит.

Уилл поднялся. С трудом, опираясь на стену, на пол, на что угодно. Каждое движение отдавалось болью, каждый вдох резал легкие, но он встал. Он стоял, пошатываясь, на одной ноге – сломанная волочилась по полу, не слушаясь, не желая держать вес. Он стоял и смотрел наверх, на дверь, за которой была его мать, его бывшая жизнь и его будущая смерть.

– Мама! – закричал он, и голос его эхом разнесся по подвалу, ударился о стены, вернулся обратно, многократно усиленный. – Остановись! Пожалуйста! Не делай этого! Они не заслужили смерти! Майк не заслужил!

Сверху не раздалось ни звука. Только тишина – глухая, равнодушная, всепоглощающая.

– Мама! – закричал он снова, почти сорвав голос. – Пожалуйста! Выслушай меня! Я все объясню! Мы можем договориться! Я прошу тебя, мама!

Ничего. Только скрип половиц наверху – еë шаги, удаляющиеся, становящиеся тише, а потом и вовсе исчезнувшие. У Уилла началась паника.

А наверху, в гостиной, Джойс закрыла дверь подвала и повернулась к охотникам. еë лицо было спокойным, глаза холодными, голос твердым, как сталь.

– У нас есть цель, – сказала она, беря со стола карту. – Логово этой твари. Я покажу дорогу. Мы выступаем сейчас же.

Джонатан тут же возразил.

– А Уилл? Ты же сказала что просто поговоришь с ним и он будет с нами! – Его прервала мать.

– Он решил не идти и остался у себя в комнате. У кого то есть возражения?!

Никто не возразил. Джонатан лишь оглянул дом и отошëл от матери. Джойс сдвинулась с места и направилась по дороге к Логову.

И они шли за ней – за Джойс, за матерью, за убийцей, и никто не знал, что эта война станет последней для многих из них. И что Уилл, тот самый предатель, которого она бросила в подвале, может оказаться единственным, кто попытается их остановить.

Уилл не думал. Не анализировал. Не взвешивал последствия. Как только щелкнул замок за спиной матери, как только еë шаги затихли где-то наверху, как только тишина подвала сомкнулась вокруг него тяжелой, давящей волной – его рука сама потянулась к поясу. Пальцы нащупали холодный пластик рации, и он нажал на кнопку вызова, даже не зная, кому хочет позвонить. Кому можно верить. Кто не отвернется. Кто не предаст.

Мысль пришла сама собой – острая, единственная, спасительная. Сара. Сара – его друг с детства. Сара, которая всегда была рядом. Сара, которая, возможно, поймет. Даже после всего. Даже после его лжи. Даже после того, что он выбрал Майка, а не ее.

Он набрал еë частоту. Раз. Два. Три. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали, дыхание сбивалось. Вокруг было темно, холодно, и пахло землей, и кровь из разбитой губы капала на бетон, отсчитывая секунды его отчаянной, почти безнадежной надежды.

– Сара, – выдохнул он, когда в рации послышался щелчок соединения. – Сара, ты меня слышишь? Пожалуйста, мне нужна помощь. Я в подвале. Мать... она заперла меня. Сломала мне ногу. Ребра. Я не могу...

Он говорил быстро, сбивчиво, захлебываясь словами, и в его голосе было столько боли, столько отчаяния, столько животного страха, что любой, кто услышал бы это, не смог бы остаться равнодушным. Любой, кроме Сары.

– Уилл, – голос еë прозвучал холодно, отстраненно, будто она говорила с незнакомцем, с врагом, с тем, кто причинил ей боль, и не собиралась это забывать. – Зачем ты звонишь мне? Что тебе нужно?

– Помощь, – повторил он, и в этом слове было все – и мольба, и отчаяние, и надежда. – Пожалуйста, Сара. Ты моя последняя надежда. Я не могу выбраться сам. Дверь заперта. Я сломал ногу. А мать... она пошла за ними. За Майком. Она убьет их всех. Ты должна остановить ее. Должна предупредить их. Пожалуйста...

Она не дала ему договорить.

– Ты знаешь, что я сейчас чувствую, Уилл? – перебила она, и в еë голосе зазвенела сталь. – Я стояла, слушала по рации все твои записи, которые нашла Джойс. Как ты выбрал какого то придурка вместо нормальной жизни. Как ты тщательно это скрывал, а я верила что ты честен со мной. Я верила, что мы друзья, Уилл, а ты выбрал вампира-педика!!?

Она говорила громко, с каждым словом повышая голос, и в этой громкости было что-то страшное, что-то неумолимое, что-то похожее на приговор.

– Ты придурок, Уилл, – продолжила она, и каждое слово было как пощечина. – Ты эгоист. Ты думал только о себе. О своих чувствах. О своей постыдной, извращенной любви к хуеглоту. Ты не думал о нас. О том, что нам будет больно. О том, что мы будем переживать. О том, что мы рисковали своими жизнями ради тебя, а ты... ты просто плюнул на все это.

Уилл слушал, и каждое слово впивалось в него, как нож. Он хотел возразить, хотел сказать, что она неправа, что он не хотел никого предавать, что он просто... просто полюбил. Но слова застревали в горле, потому что в глубине души он знал – она права. Он был эгоистом. Думал только о себе. О своем счастье. О своей любви.

– Сара, – прошептал он, и голос его дрожал. – Я не понимаю. Я не хотел причинять вам боль. Просто... просто я не мог иначе.

– Не мог иначе? – перебила она, и в еë голосе зазвучала насмешка. – Это я не понимаю, Уилл. Я не понимаю, как можно смотреть в глаза людям, которые тебя любят, и врать им. Как можно стоять на сцене, клясться в верности делу охотников, а потом убегать ночью к вампиру. Как можно делать вид, что тебе не все равно, а потом предать всех, кто в тебя верил, сукин ты сын.

Она замолчала на секунду, и в этой тишине Уилл услышал, как она дышит – тяжело, прерывисто, будто сама сдерживает слезы. Но когда она заговорила снова, голос еë был твердым, как сталь.

– Ты выбрал этот путь, Уилл. Ты выбрал его, когда впустил этого долбоëба в свою жизнь. Когда позволил ему коснуться тебя. Когда полюбил его. И теперь ты отвечаешь за свой выбор. Я больше не хочу знать о твоем существовании. Никогда. Слышишь? Никогда. Иди нахуй.

В рации щелкнуло, и связь прервалась.

Уилл смотрел на черный, молчащий пластик, и не мог вымолвить ни слова. Внутри него было пусто – не больно, не страшно, не обидно. Пусто. Как в колодце, в который упал камень, но звука не дождался. Пустота, в которой не осталось ничего – ни надежды, ни любви, ни желания жить.

Он опустил рацию, положил еë на пол, и, опираясь о стену, начал подниматься. Сломанная нога болела невыносимо, ребра ныли при каждом вдохе, но боль физическая была ничем по сравнению с той пустотой, которая разлилась внутри. Он поднимался по лестнице, ступенька за ступенькой, цепляясь за перила, за стены, за воздух, и знал, что это бесполезно. Дверь заперта. Мать не вернется. Сара отвернулась. Никто не придет.

– Открой! – крикнул он, ударив кулаком по дереву. Голос его сорвался, прозвучал хрипло, почти беззвучно. – Пожалуйста! Кто-нибудь! Откройте!

Тишина. Только его собственное дыхание, только стук крови в ушах, только скрип половиц наверху – шаги, удаляющиеся, исчезающие. И голоса – веселые, возбужденные, полные предвкушения охоты. Они уходили. Все уходили. Оставляли его одного.

Он ударил снова. Сильнее. Кровь выступила на костяшках, окрашивая дерево в алый, но дверь не поддалась. Он ударил еще раз, и еще, и еще, и уже не чувствовал боли – только глухую, отчаянную ярость, которая поднималась из глубины, застилала глаза, заставляла забыть о сломанной ноге, о треснутых ребрах, о разбитом сердце.

– Откройте! – кричал он, и голос его срывался, ломался, превращался в хрип. – Я сказал, откройте!

Он ударил в последний раз – со всей силы, со всей боли, со всей ненавистью, которую накопил за эти недели. Кулак прошел сквозь воздух, не встретив сопротивления, и Уилл потерял равновесие, упал, ударился плечом о ступеньку, и замер.

Снизу, на столе, стояла свеча. Та самая, которую мать зажгла, когда готовила его к наказанию. Он не заметил, как она упала. Может быть, от его крика, может быть, от вибрации, когда он бил в дверь, может быть, просто от старости, потому что фитиль прогорел и воск оплавился. Свеча упала на штору: старую, занавешенную, запыленную гардину, которая висела здесь столько лет, сколько он себя помнил.

Ткань вспыхнула мгновенно. Огонь, жадный, голодный, живой, побежал по шторе, как змея, как хищник, как смерть, которая пришла за ним. Пламя отбрасывало на стены причудливые, танцующие тени, и в этом свете подвал казался еще страшнее – алые стены, черные углы, лестница, уходящая вверх, в никуда.

Уилл не сразу заметил огонь. Сначала он только услышал звук: тихий, почти нежный, похожий на шепот. А потом почувствовал запах жженой ткани, горящего дерева, дыма, который заполнял легкие, заставлял кашлять, задыхаться, цепляться за жизнь.

Он повернул голову и увидел пламя. Оно уже перекинулось со штор на стены, на потолок, на деревянные балки, и подвал превращался в ад – горячий, дымный, смертельный.

Он понял. Это конец.

Не сразу. Не с первой секунды. Сначала была паника: животный, слепой страх, который заставил его дернуться, попытаться встать, попытаться убежать, попытаться найти выход. Но нога не слушалась, ребра болели, а дверь была заперта. Выхода не было. Ни для него. Ни для его любви. Ни для его надежды.

Потом страх прошел. Как волна, он накатил, накрыл с головой и отступил, оставив после себя только усталость – такую глубокую, такую всепоглощающую, что хотелось просто закрыть глаза и больше не открывать.

Уилл сел у двери. Прислонился спиной к холодному, уже нагревающемуся дереву, и вытянул сломанную ногу. Боль не ушла, но стала другой – далекой, почти чужой, будто принадлежала не ему, а кому-то другому, кто где-то там, далеко, кричал и мучился, а он просто сидел и смотрел, как горит его жизнь.

Дым становился гуще. Глаза слезились, горло саднило, дышать было все труднее. Огонь подбирался ближе, лизал ступеньки, плавил перила, пожирал все, что попадалось на его пути. Уилл смотрел на него и не чувствовал страха. Только усталость. Только пустоту. Только смирение.

Он подумал о Майке. О его глазах, о его губах, о том, как он говорил "я люблю тебя". О том, как он стоял под окном каждую ночь, боясь постучать. О том, как он улыбался, когда Уилл открывал дверь. О том, что они могли бы быть счастливы, если бы мир не был таким жестоким, если бы люди не ненавидели, если бы вампиры не боялись.

Но мира не было. Была только смерть – его смерть, медленная, мучительная, в этом подвале, который стал его гробом.

– Прости, Майк, – прошептал он, и голос его потонул в треске огня. – Я не хотел. Я не хотел, чтобы так вышло.

Он закрыл глаза и приготовился умирать.

Майк бежал к валуну – к тому самому месту, где Майк показал Уиллу свой дом. Но на этот раз все было иначе. В воздухе пахло опасностью – острой, металлической, как запах крови перед битвой. Он чувствовал это каждой клеткой своего тела, каждым нервом, каждым инстинктом, доставшимся от предков.

Он подбежал к поляне и замер.

Вампиров было много. Слишком много. Они стояли вокруг валуна – молчаливые, напряженные, готовые к бою. Их глаза горели красным, клыки были обнажены, тела напряжены, будто они ждали кого-то. Или чего-то.

В центре стояла Нэнси. еë лицо было бледным, злым, искаженным яростью, которую она даже не пыталась скрыть. Она смотрела на Майка, и в этом взгляде было все – и ненависть, и разочарование, и боль.

– Ты! – прошипела она, когда он приблизился. Она сделала шаг к нему, схватила за воротник и притянула к себе так близко, что их лица почти соприкоснулись. – Я говорила тебе! Я говорила, что ему нельзя доверять! Что он предаст! Что он расскажет! А ты... ты мне не поверил! Ты продолжал бегать за ним, продолжать целовать его, продолжал верить в его любовь! Даже я поверила!

Майк попытался высвободиться, но хватка Нэнси была железной. Она была старше, злее, и сейчас, когда еë предупреждения сбылись, в ней проснулась та древняя, безжалостная сила, которая делала еë одной из самых опасных вампиров в клане.

– Нэнси, я не понимаю, – сказал Майк, и в его голосе послышалась паника. – Что случилось? Что произошло? Где Уилл? Он...

– Уилл? – перебила она, и в еë голосе зазвучала насмешка. – Твой Уилл сейчас, наверное, сидит в своем доме и рассказывает матери все, что знает о нас. О тебе. О нашем убежище. О наших планах. Твоя мать... Карен... она уже ушла. Сказала, что хочет побыть одна. А через десять минут после еë ухода мы услышали шум. С нашей земли мы слышим все, Майк. Каждый шаг, каждый выстрел, каждое сердцебиение. Люди идут. Много людей. Они вооружены. И ведет их... ведет их твой Уилл?

Майк замер. Кровь отхлынула от его лица, руки похолодели, сердце – то, которое не должно было биться, – заколотилось где-то в горле.

– Нет, – прошептал он. – Не может быть. Он не мог. Он не предаст. Я знаю его. Он...

– Ты ничего не знаешь! – закричала Нэнси, тряся его за воротник. – Ты слеп! Ты наивен! Ты поверил в сказку, которую люди рассказывают друг другу, чтобы оправдать свои грязные поступки! Нет никакой любви! Есть только предательство! Только боль! Только смерть!

Она отпустила его, оттолкнула так сильно, что он отлетел к валуну и ударился спиной о холодный камень. Вокруг зашевелились вампиры, готовясь к бою, отступая в тень, прячась среди деревьев.

– Он не мог, – повторил Майк, и в его голосе было столько боли, столько отчаяния, столько неверия, что Нэнси на секунду отвела взгляд.

Но потом она снова посмотрела на него, и в еë глазах была только ненависть.

– Слушай, – сказала она, и в этот момент из леса донеслись звуки – шорох шагов, лязг оружия, приглушенные голоса. Люди приближались. Много людей. И они шли именно сюда, к валуну, к их убежищу, к их семьям.

– Нет, – прошептал Майк, закрывая лицо руками. – Нет, Уилл, что же ты наделал...

Он знал, что это конец. Не только для него. Для всех. Для его матери, для Нэнси, для тех, кто верил в него. Война, которой они так долго избегали, началась. И он, Майк, стал еë причиной.

Огонь подбирался всё ближе. Языки пламени лизали ступени, перекидывались с одной деревянной балки на другую, пожирали старые, рассохшиеся доски, которые горели как спички – быстро, жадно, не оставляя ничего, кроме пепла и черных, обугленных остовов. Дым становился гуще, тяжелее, он застилал глаза, заполнял легкие, заставлял кашлять, задыхаться, цепляться за остатки сознания, которые таяли с каждой секундой, как воск на свече.

Уилл сидел у двери, прислонившись спиной к горячему, уже нагревающемуся дереву, и чувствовал, как жизнь покидает его. Не больно. Не страшно. Почти спокойно. Он думал о Майке – о его глазах, о его улыбке, о том, как он говорил "я люблю тебя". Думал о матери – о том, какой она была раньше, до того, как ненависть съела еë изнутри. Думал о Саре – о еë предательстве, о еë холодных словах, о том, что она отвернулась от него в самый нужный момент. Думал о том, что, возможно, смерть – это не так уж и плохо. Не будет больше боли. Не будет больше лжи. Не будет больше выбора, который разрывает его на части.

Сознание ускользало, как вода сквозь пальцы. Реальность становилась зыбкой, ненадежной, распадалась на отдельные картинки – языки пламени, клубы дыма, черный потолок, который, казалось, давил на него сверху, и свет – странный, призрачный свет, который не был похож на огонь. Он был холодным, серебристым, почти живым.

И вдруг – голос.

Он прозвучал у него в голове. Не снаружи, не извне, а где-то глубоко внутри – в самом сердце, в самом сознании, в том месте, где хранились его самые сокровенные мысли, самые темные секреты, самые отчаянные надежды. Голос был тихим, но четким, как удар колокола в ночной тишине. Голос был холодным, но в нем чувствовалась сила, которая заставляла кровь быстрее бежать по венам. Голос был чужим, но в то же время – родным, будто он принадлежал кому-то, кто знал его лучше, чем он сам себя знал.

– С каких пор охотники так быстро сдаются? – спросил голос, и в нем прозвучала насмешка – не злая, не презрительная, а какая-то своя, почти отеческая, будто старый воин смотрел на новобранца, который опустил руки после первого же поражения. – Ты жалок, если так быстро смирился.

Уилл вздрогнул. Сознание, уже готовое отключиться, вдруг включилось с новой силой, будто кто-то влил в него ведро ледяной воды. Страх, усталость, смирение – все это отступило, ушло на второй план, уступив место чему-то другому. Злости? Любопытству? Желанию жить? Он не знал. Он только чувствовал, как внутри него загорается огонь – не тот, что пожирал подвал, а другой, живой, настоящий, который заставлял сердце биться быстрее, а мысли – работать четче и яснее.

Кто это был? Он не успел подумать. Потому что в этот момент в дверь – в ту самую, которую он тщетно пытался выбить, пока не сломал руки, – вонзилось острие топора.

Удар был сильным, точным, профессиональным. Лезвие пробило дерево насквозь, вышло с другой стороны, сверкнуло в отблесках пламени, и Уилл, не ожидавший такого, вжался в стену, прикрывая лицо руками от летящих щепок.

– ЧТО? – крикнул кто-то снаружи. Голос был напряженным, испуганным, но в нем чувствовалась решимость. – БЛЯ, ТАМ ДЫМ ВАЛИТ! ОН ВНУТРИ! БЫСТРЕЕ!

Второй удар. Топор снова вонзился в дверь, на этот раз рядом с замком, и дерево жалобно заскрипело, начиная поддаваться. Третий удар. Четвертый. Кто-то снаружи работал как одержимый, не жалея сил, не обращая внимания на дым, который уже валил из-под двери густыми, черными клубами.

– НЕ ОСТАНАВЛИВАЙСЯ! – закричал второй голос, более высокий, более панический, но тоже полный решимости. – ЛУКАС, БЫСТРЕЕ, ОН ЗАДОХНЕТСЯ!