The Color of Death

Они стояли, прижавшись друг к другу, и время для них остановилось. Лес молчал, луна светила, и даже ветер, казалось, замер, чтобы не нарушить этот хрупкий, невозможный покой. Уилл чувствовал, как холодное тело Майка прижимается к нему, как его руки обнимают за талию, как пальцы впиваются в ткань куртки, не желая отпускать. Он чувствовал запах вампира: лес, ночь, древность, что-то такое, от чего кружилась голова и хотелось дышать глубже, еще глубже, чтобы навсегда запомнить этот момент.

И вдруг резкий, пронзительный треск разорвал тишину. Рация на поясе Уилла ожила, зашипела, захрипела, а потом голос матери – холодный, металлический, не терпящий возражений, прозвучал в ночи:

– Всем отрядам. Немедленно ко мне домой. Всем, кто свободен. Сбор через десять минут. Это Джойс.

Уилл вздрогнул так сильно, что Майк почувствовал это всем телом. Его сердце, которое только что билось ровно и спокойно, вдруг сорвалось в галоп, заколотилось где-то в горле, панически, беспорядочно, как птица, бьющаяся в клетке. Кровь отхлынула от лица, руки похолодели, и он на секунду перестал дышать.

Майк тоже замер. Его тело напряглось, глаза вспыхнули красным, и он, повинуясь древнему инстинкту хищника, огляделся по сторонам, прислушиваясь к каждому звуку, втягивая носом воздух, проверяя, не приближается ли опасность. Но в лесу было тихо. Только рация, уже замолчавшая, оставила после себя звон в ушах и тяжелое, давящее чувство тревоги.

– Что это значит? – спросил Майк, и его голос прозвучал глухо, напряженно. – Зачем твоей матери собирать отряды?

Уилл не ответил. Он не знал. Не мог знать. Мысли заметались в голове, как угорелые, перепрыгивая с одного на другое, не давая сосредоточиться. Может быть, кого-то убили? Может быть, нападение? Может быть, просто тренировка? Но зачем в три часа ночи? Зачем так срочно? И почему мать не сказала, куда именно собираться? Почему не назвала цель?

– Мне нужно домой, – сказал он, и голос его дрожал. – Срочно. Если меня там не будет – они поймут. Они обыщут дом, найдут... найдут рисунки, записи, карту... они узнают про тебя, про нас, про все...

Он говорил отрывисто, сбивчиво, хватая ртом воздух, и паника все сильнее сжимала его горло, душила, не давала дышать полной грудью. Он начал судорожно собирать катаны, воткнутые в землю, хватаясь за них дрожащими руками, даже не глядя, куда их кладет, и вдруг понял, что не может. Что руки не слушаются, что мысли путаются, что сердце бьется так быстро и так громко, что он слышит его удары в ушах.

– Уилл, – Майк шагнул к нему, положил руки на плечи, заставляя остановиться, замереть, посмотреть ему в глаза. – Успокойся. Сядь на землю. Дыши.

– Я не могу! – выкрикнул Уилл, и в его голосе послышались слезы. – Если они узнают они убьют тебя! Они убьют всю твою семью! Они...

– Не узнают, – сказал Майк, и в его голосе была такая уверенность, такая сила, что Уилл на секунду поверил, что так и будет. – Я не дам им узнать. А сейчас ты нужен мне в порядке. Замерзший, мокрый, перепуганный ты не поможешь ни себе, ни мне.

Он подождал, пока Уилл сделал несколько глубоких вдохов, пока дрожь в его теле немного утихла, пока взгляд перестал метаться из стороны в сторону. Потом наклонился, подобрал катаны, обе сразу, легко, будто они ничего не весили, и сунул их Уиллу в руки.

– Держи. Это твое оружие. Твоя защита. Никогда не бросай их, понял? Даже если тебе страшно. Даже если ты паникуешь. Даже если тебе кажется, что все кончено. Пока они с тобой ты охотник. А охотники не сдаются.

Уилл кивнул, сжимая рукояти клинков, чувствуя, как серебро поет в его ладонях, откликаясь на его настроение, поддерживая, укрепляя. Пульс немного выровнялся, дыхание успокоилось, и он наконец смог смотреть на Майка не сквозь пелену страха, а прямо, открыто, честно.

Майк смотрел на него долгим, внимательным взглядом, будто запоминал каждую черточку, каждый изгиб, каждую тень на этом бледном, испуганном лице. А потом, не говоря ни слова, подхватил Уилла на руки так легко, будто тот весил не больше пушинки, и одним движением взмыл вверх, на ветку ближайшего дерева.

– Что ты... – начал было Уилл, но ветер заглушил его слова.

– Держись крепче, – крикнул Майк, перепрыгивая с ветки на ветку, не сбавляя скорости. – И не смотри вниз.

Они мчались над лесом высоко, стремительно, почти невидимо для тех, кто мог бы смотреть на них снизу. Уилл обхватил шею Майка свободной рукой, второй все еще сжимая катаны, и чувствовал, как ветер хлещет по лицу, как волосы развеваются за спиной, как сердце то самое, которое только что колотилось в панике, начинает биться в другом ритме. Ритме близости. Ритме доверия. Ритме того, что он не один, что Майк рядом, что какая бы опасность ни ждала его впереди – он не один.

Тревога не уходила. Она сидела где-то глубоко, в самом нутре, тупым, ноющим камнем, который давил на солнечное сплетение, напоминал о том, что мать собрала отряды, что она не сказала зачем, что она, наверное, уже все знает. Но рядом с Майком эта тревога притуплялась, становилась меньше, теряла свою остроту. Будто его присутствие холодное, сильное, невозможное, создавало вокруг них невидимый кокон, в котором не было места страху. Только они двое. Только этот бег над землей. Только эта ночь, которая, казалось, никогда не кончится.

Дом появился внезапно из-за деревьев, из-за темноты, из-за тумана, который стелился по земле. Уилл узнал его по силуэту, по крыше, по той самой пожарной лестнице. Сейчас дом выглядел иначе – темным, безжизненным, пугающим. Ни одного огня в окнах, ни одного звука с улицы, только ветер, шумящий в голых ветвях деревьев, и далекие голоса, доносящиеся откуда-то с соседней улицы.

Майк опустился на пожарную лестницу бесшумно, как тень. Поставил Уилла на ноги, но руки не убрал, а обхватил его талию, притянул к себе, заглянул в глаза.

– Ты справишься, – сказал он, и в его голосе не было вопроса. Только уверенность. – Ты сильный. Ты – охотник. И ты – мой. Никто не сможет нас разлучить, понял?

Уилл кивнул, чувствуя, как подступают слезы. Он не хотел прощаться. Он не хотел, чтобы Майк уходил. Он хотел, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, чтобы они стояли вот так, прижавшись друг к другу, и время не имело над ними власти.

– Мне пора, – тихо сказал Майк, и его пальцы чуть сжались на талии Уилла, будто он не хотел отпускать. – Я уйду домой. Чтобы не навлечь на тебя подозрений. Если твоей матери понадобится помощь – я буду рядом. Если тебе понадобится помощь – ты знаешь, где меня найти.

Он поцеловал Уилла быстро, почти торопливо, но так, что у того замерло сердце. А потом отстранился, разжал руки, и холод ночи ворвался между ними, напоминая о том, что прощание неизбежно.

– Береги себя, – сказал Майк, и в его глазах горело что-то такое, от чего Уиллу захотелось закричать, позвать его обратно, не отпускать. – Я люблю тебя.

Он исчез. Просто сделал шаг назад и растворился в темноте, будто его и не было. Только легкое дуновение ветра, только скрип ступеньки под ногой, только тишина, которая стала вдруг такой плотной, такой тяжелой, такой пустой.

Уилл стоял на пожарной лестнице, сжимая в руках катаны, и смотрел туда, где только что был Майк. Внутри было пусто и больно, и хотелось плакать, но он не мог. Слезы пришлось отложить на потом. Сначала дело. Сначала дом. Сначала ложь, которую он должен был рассказать, чтобы спасти того, кого любил.

Он залез в окно, поставил катаны в угол – туда же, где они лежали раньше, и быстро, почти лихорадочно, начал одевать экипировку. Форма охотника темная, плотная, с серебряными нашивками, с карманами для оружия, с поясом, на котором висела рация и ножны. Он надевал еë быстро, привычно, но внутри все дрожало. Потому что эта форма была символом всего, от чего он хотел отказаться. Символом войны, ненависти, смерти.

Но сейчас она была его защитой. Единственной защитой, которая была у него против матери, против отрядов, против правды.

Он застегнул последнюю пряжку, поправил воротник, проверил, на месте ли кинжал. Посмотрел на себя в маленькое зеркало, висящее на стене. Из темноты на него смотрел чужой человек: бледный, осунувшийся, с красными глазами. Охотник. Предатель. Мальчик, который любит вампира и не знает, как жить дальше.

Уилл глубоко вздохнул, обернулся, взял со стола рацию, ту самую, которая принесла страшную весть, и повесил еë на пояс. Вдох. Выдох. Руки больше не дрожали.

Он спустился вниз, и каждый шаг давался ему с трудом. Ноги казались ватными, сердце колотилось где-то в горле, а внутри, под ребрами, росла тяжелая, давящая тревога, которую он никак не мог заглушить. В гостиной горел свет – яркий, безжалостный, выхватывающий из полумрака каждую деталь, каждую тень, каждое лицо. Людей было много. Слишком много. Они стояли вокруг стола, переговаривались тихими, напряженными голосами, и в воздухе пахло оружейной смазкой, потом и чем-то еще, чем-то острым, металлическим, как сама смерть.

Мать стояла в центре, склонившись над столом, на котором были разложены карты, фотографии, какие-то бумаги. Она не заметила его появления или сделала вид, что не заметила, продолжая что-то помечать карандашом, что-то обводить, что-то зачеркивать. еë лицо было сосредоточенным, даже каким-то одержимым, и Уилл, глядя на нее, чувствовал, как внутри него все сжимается, обрывается, падает в пустоту.

Он замедлил шаг. Почти остановился. Сделал еще один шаг, потом еще, и вдруг понял, что боится. Не тех людей, не оружия, не войны. А матери. еë голоса, еë глаз, еë правды, которую она, возможно, уже узнала.

– Что случилось? – спросил он, и его голос прозвучал хрипло, надломленно, но он постарался вложить в него как можно больше спокойствия, как можно больше обыденности, как можно больше той лжи, которая стала его второй натурой.

Джойс повернулась к нему. И лицо ее. Уилл увидел это сразу, с первого взгляда, и от этого зрелища у него похолодело внутри – было возбужденным. Не злым, не подозрительным, не разъяренным. Возбужденным. Глаза горели, щеки раскраснелись, губы растянулись в широкой, почти безумной улыбке. Она выглядела так, будто только что выиграла в лотерею, будто ей сообщили, что она унаследовала миллион, будто сбылась еë самая заветная, самая невероятная мечта.

– Уилл! – воскликнула она, шагнув к нему и схватив за плечи. – Ты не представляешь! Я нашла их! Я нашла логово этой твари, этой суки, которая отняла у меня все! Я знаю, где она прячется! Мы идем туда сейчас же!

Уилл замер. Сердце пропустило удар, потом еще один, потом заколотилось так быстро и так громко, что он слышал его удары в ушах. Кровь отхлынула от лица, руки похолодели, в горле пересохло. Он смотрел на мать, на еë сияющее, счастливое лицо, и не мог вымолвить ни слова.

– Как... – наконец выдавил он, и голос его сорвался. – Как ты нашла?

Джойс, все еще улыбаясь, повернулась к столу и взяла в руки лист бумаги. Уилл узнал его сразу. С первого взгляда. По линиям, по ориентирам, по надписи, сделанной его собственной рукой. Логово Уилеров. Карта. Та самая карта, которую он нарисовал ночью, когда не мог уснуть, когда думал о Майке, когда мечтал о том, чтобы они были вместе.

Он все понял. Внутри него что-то рухнуло: стена, которую он строил месяцами, защита, которую он возвел вокруг своей лжи, иллюзия, в которой он жил последние недели. Мать знала. Все знала. Альбом, рисунки, записи, карта. Она нашла их. Она все прочитала. Она все поняла.

– Я... – начал он, и голос его дрожал. – Я все объясню. Мам, пожалуйста, дай мне объяснить. Это не то, что ты думаешь. Они не такие. Майк не такой. Он...

– Не такой? – перебила Джойс, и в еë голосе, только что таком возбужденном и счастливом, зазвенел лед. Улыбка исчезла с еë лица, сменившись маской холодной, безжалостной ярости. – Не такой? Ты клялся, Уилл. Ты стоял на сцене и клялся перед всем городом. Ты обещал быть на стороне людей. Ты обещал убивать их, уничтожать, не жалеть. А ты... ты рисовал его? Ты писал, что любишь его? Ты мечтал о нем по ночам?

Она говорила громко, с каждым словом повышая голос, и люди вокруг замолчали, глядя на них, не вмешиваясь, не зная, что делать.

– Мам, пожалуйста, – Уилл сделал шаг к ней, протянул руку, пытаясь коснуться еë плеча, успокоить, объяснить. – Вампиры не такие, как мы думали. Я видел их мир. Я говорил с ними. Они не хотят войны. Майк... он никому не желает зла. Он просто хочет жить. Он хочет, чтобы мы...

– Чтобы вы были вместе? – Джойс перебила его, и в еë голосе зазвучало что-то страшное – то, чего Уилл никогда раньше не слышал. – Чтобы вы целовались в лесу под луной? Чтобы он пил твою кровь, а ты таял в его объятиях? Я все знаю, Уилл. Я читала твои записи. Каждое слово. Каждое откровение. Каждую грязную, мерзкую тайну, которую ты от меня прятал.

Уилл попытался что-то сказать, но не успел. еë ладонь взметнулась в воздухе – быстрая, резкая, жестокая – и опустилась на его щеку с такой силой, что голова дернулась в сторону, а во рту появился вкус крови.

Пощечина.

Она не была материнской. Не была воспитательной. Не была той легкой, почти символической оплеухой, которой матери наказывают провинившихся детей. Она была настоящей. Сильной. Уничтожающей. Боль пронзила лицо, отдалась в висках, в зубах, в затылке, и Уилл почувствовал, как глаза наполняются слезами – не от слабости, от неожиданности, от того, что мать, его мать, которая всегда была на его стороне, ударила его.

– Это тебе тоже приятно? – прошипела Джойс, глядя ему прямо в глаза. – Ты же любишь боль, да? Я читала. Твой мазохизм, твои темные желания, твои извращенные фантазии. Тебе нравится, когда тебе больно? Нравится? Тогда получай.

Слова ударили больнее, чем пощечина. Он не знал, что она знает. Не знал, что она прочитала про его самые темные, самые постыдные секреты – те, которые он прятал от всех, даже от себя. И теперь они были вытащены на свет, разорваны, растоптаны, использованы против него.

Что-то перевернулось у него в голове. Словно щелкнул выключатель, и все оправдания, все объяснения, все надежды на понимание исчезли, растворились, уступив место чему-то другому. Смирению. Принятию. Покорности.

– Прости, – сказал он, и это слово вырвалось из самого сердца, из того места, где жила его любовь и его боль, его надежда и его отчаяние. – Прости меня, мама. Я не хотел.

Джойс не ответила. Она смотрела на него, и в еë глазах не было ни капли жалости. Только холодная, ледяная ярость, которая не знала пощады. еë кулак сжался, и она ударила его снова – на этот раз в висок.

Удар был сильнее. Намного сильнее. Голова Уилла дернулась, в глазах потемнело, он пошатнулся, но устоял на ногах, чувствуя, как по затылку растекается тупая, пульсирующая боль. Слезы текли по щекам, смешиваясь с кровью из разбитой губы, и он не вытирал их. Пусть текут. Пусть видят все. Пусть знают, что он предатель. Что он заслужил это.

А потом Джойс схватила его за волосы. Пальцы впились в них, сжали, дернули, заставляя запрокинуть голову, открыть лицо, подставиться. Боль была острой, почти невыносимой, и Уилл вскрикнул негромко, сдавленно, отчаянно.

Она потащила его к двери в подвал. Не вела, не толкала – именно тащила, волоком, за волосы, по полу.

Он пытался вырваться. Дергался, отбивался, пытался ухватиться за дверные косяки, за перила, за любую опору, которая могла бы помочь ему освободиться. Но мать была сильнее. Намного сильнее. В ней проснулась та древняя, животная сила, которая живет в каждой матери, когда ей кажется, что еë ребенку угрожает опасность. Только сейчас эта сила была направлена не на защиту, а на уничтожение.

Дверь в подвал открылась с противным, скрипучим стоном, и в лицо Уилла пахнуло холодом, сыростью и запахом земли. Он успел увидеть темноту, ступени, уходящие куда-то вниз, – и тьма поглотила его.

Джойс швырнула его в подвал. Не толкнула, не спустила – именно швырнула, как ненужную вещь, как мусор, как предателя, которому нет места в еë доме.

Уилл покатился вниз. Ступени били по спине, по ребрам, по ногам, по голове. Он пытался ухватиться за перила, за стены, за что угодно, но руки скользили, не находили опоры, и он падал все ниже, ниже, ниже, пока не ударился о бетонный пол подвала с глухим, страшным хрустом.

Нога сломалась – он почувствовал это сразу, по острой, пронзительной боли, которая пронзила голень, разлилась по всему телу, заставила закричать. Ребра треснули – или сломались, он не знал, он не мог определить, он только чувствовал, как трудно дышать, как каждый вдох отдается болью в груди. Спина – он ударился спиной о бетон в самом низу, и позвоночник отозвался на это тупой, ноющей, пульсирующей болью, которая грозила затмить все остальное.

Он лежал на холодном, грязном полу подвала, скрючившись, сжимаясь в комок, пытаясь защитить хоть что-то от этой боли, которая разрывала его изнутри. Вокруг было темно, холодно, сыро, и пахло землей, плесенью и смертью. Он не знал, сколько времени прошло – секунды, минуты, часы. Он только слышал, как бьется его сердце, как кровь стучит в висках, как где-то далеко, наверху, голоса становятся тише, а потом замолкают совсем.

Он поднял голову – с трудом, превозмогая боль, заставляя себя двигаться, не сдаваться, не проваливаться в спасительную темноту, которая манила, обещала покой, обещала забвение. Сквозь пелену слез и крови он увидел мать, она стояла наверху, на пороге подвала, и смотрела на него сверху вниз. В еë глазах не было ни жалости, ни любви, ни даже ненависти. Только холодная, пустая, бездонная жестокость.

– Ты наказан, – сказала она, и голос еë прозвучал ровно, спокойно, буднично. – Сиди здесь и думай о том, что ты сделал. О том, кого предал. О том, кого полюбил.