The Color of Death

Это было слишком. Слишком много. Слишком долго. Слишком бессмысленно.

Уиллу надоело. Надоело бегать, надоело атаковать, надоело чувствовать себя мышью в лапах кота, который играет с ней перед тем, как съесть. Он хотел закончить. Хотел поставить точку. Хотел доказать – себе, Майку, всему миру, – что он не игрушка, не жертва, не мальчик, который позволяет вампиру делать с собой что угодно.

Он оттолкнулся от дерева – старой, корявой сосны, росшей на краю поляны, – и вложил в этот прыжок все, что у него оставалось. Все силы, всю злость, всю боль. Время замедлилось – он видел, как капли пота отрываются от его лица и застывают в воздухе, как лунный свет преломляется в лезвиях его катан, как глаза Майка расширяются – впервые за весь бой, впервые с той самой первой ночи, когда Уилл открыл окно и впустил его в свою жизнь.

Клинки свистнули. Один – в пустоту, туда, где только что была голова Майка, второй – по дуге, рассекая воздух, рассекая тишину, рассекая кожу на шее вампира.

Уилл не целился. Он не контролировал удар. Он просто отпустил руки, позволил катанам лететь туда, куда они хотели, и они выбрали шею. Тонкую, бледную, беззащитную. Серебро вошло в плоть – не глубоко, ровно настолько, чтобы оставить след, чтобы пролить кровь, чтобы доказать, что охотник Байерс еще способен на что-то.

Черная, густая, тягучая кровь потекла по шее Майка, капая на его рубашку, на землю, на сухие листья, покрывающие поляну. Она не была похожа на человеческую – она была темнее, тяжелее, почти живая, будто сама тьма, запертая в сосудах, рвалась на свободу.

Майк замер. Его рука взметнулась к шее, пальцы коснулись раны, окрасились в черный. Он посмотрел на свою ладонь, потом на Уилла, и на его лице появилось выражение, которое Уилл никогда раньше не видел. Эйфория. Чистая, незамутненная, почти религиозная эйфория. Будто удар клинка не причинил ему боли, а наоборот – даровал наслаждение, о котором он даже не подозревал.

Рана затягивалась на глазах. Края плоти смыкались, черная кровь останавливалась, и через несколько секунд на шее Майка не осталось даже шрама – только тонкая, едва заметная линия, которая тоже исчезла, будто еë и не было. Вампирская регенерация. Уилл видел еë раньше, но никогда не переставал удивляться – как быстро, как легко, как совершенно его тело восстанавливало себя, стирало следы, делало его неуязвимым.

Майк стоял и смотрел на Уилла. Его глаза все еще горели красным, но в них не было ни злобы, ни ярости, ни жажды мести. Только восторг. Только обожание. Только что-то такое, от чего у Уилла внутри все плавилось, таяло, превращалось в жидкий огонь, растекающийся по венам.

Уилл пытался отдышаться. Он стоял, опираясь на катаны, воткнутые в землю, согнувшись пополам, и ловил ртом воздух. Легкие горели, мышцы дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Он чувствовал, как пот стекает по лицу, как капли падают на траву, как соль щиплет глаза. Он был измотан. Выжат. Пуст. Но внутри, глубоко, там, где жило что-то темное, что-то, что он всегда подавлял, что-то, что Майк пробудил в нем своим первым укусом, – там был огонь.

Ему это понравилось.

Он не хотел себе в этом признаваться. Он боролся с этим, отрицал, прятал в самые дальние уголки сознания. Но правда была неумолима. Ему понравилось сражаться. Понравилось чувствовать, как клинки поют в его руках. Понравилось видеть кровь – даже вампирскую, даже черную, даже чужую. Понравилось доказывать, что он сильный, что он опасный, что он – охотник.

И ему понравилось, что Майк смотрел на него так, будто он был самым прекрасным, самым ценным, самым желанным существом на земле.

Они подошли друг к другу. Не одновременно – Уилл сделал шаг, потом другой, потом Майк двинулся навстречу, сокращая расстояние, стирая границы, уничтожая пространство, которое было между ними. Несколько метров. Метр. Полметра.

Уилл поднял катану. Не ту, что была воткнута в землю – он оставил еë там, – а ту, что все еще сжимала его правая рука. Он поднес лезвие к шее Майка – не касаясь, на расстоянии волоска, но достаточно близко, чтобы тот чувствовал холод серебра на своей коже.

Майк не отстранился. Не отвёл взгляда. Не испугался. Он стоял, глядя на Уилла своими горящими красными глазами, и на его губах играла легкая, почти нежная улыбка.

– Ты самое прекрасное, что я видел за все время, – сказал он, и его голос прозвучал тихо, хрипло, почти благоговейно. – Ты даже не представляешь, как я на тебя смотрел сегодня, когда ты стоял на сцене и давал клятву. Как ты был красив в своей форме. Как сверкал твой значок. Как горели твои глаза. Я хотел подойти, схватить тебя за руку, увести, спрятать ото всех. Чтобы никто не видел тебя таким. Чтобы ты был только моим.

Уилл замер. Катана в его руке дрогнула – совсем чуть-чуть, едва заметно, – и лезвие коснулось кожи Майка, оставляя тонкую, белую полоску, на которой тут же выступила черная кровь. Майк не пошевелился. Он даже не моргнул. Он смотрел на Уилла, и в его взгляде была такая сила, такая глубина, такая бесконечная, всепоглощающая любовь, что у Уилла перехватило дыхание.

Он понял.

В этот момент, стоя в лесу, под луной, с клинком у горла вампира, который смотрел на него так, будто он был центром вселенной, Уилл понял. Он не хотел его убивать. Никогда не хотел. Все эти недели, все эти попытки, все эти атаки – они были не попытками убить, а попытками доказать себе, что он может. Что он сильный. Что он достоин. Что он – охотник. Но в глубине души, там, где жила правда, он всегда знал, что не сможет. Не потому, что Майк слишком сильный или быстрый. А потому, что Уилл не хотел.

Он хотел остаться с ним.

Несмотря на клятву. Несмотря на значок. Несмотря на мать, на брата, на Сару, на весь этот проклятый город, который ждал от него подвигов. Он хотел быть с Майком. С тем, кто смотрел на него так, будто он был чудом. С тем, кто стоял под его окном каждую ночь и боялся постучать. С тем, кто подарил ему розы и написал "прости". С тем, кто сказал "я люблю тебя" первым, не боясь быть отвергнутым, не боясь выглядеть слабым.

Катана выпала из его руки. Она упала на землю с глухим, тяжелым стуком, и серебряный звон эхом разнесся по лесу, разбудил сов, заставил деревья вздрогнуть. Уилл не смотрел на неё. Он смотрел на Майка. Только на Майка. На его глаза, на его губы, на его бледное, прекрасное лицо, освещенное луной.

Он шагнул вперед. Не думая. Не сомневаясь. Не боясь. Он просто сделал шаг – один, последний, самый важный шаг в своей жизни, – и оказался так близко, что чувствовал холодное дыхание Майка на своем лице, видел каждую ресницу, каждую трещинку на губах, каждый блик в глазах.

А потом он поцеловал его.

Неумело. Неловко. Почти по-детски – губы в губы, зажмурившись, затаив дыхание, боясь пошевелиться, боясь спугнуть, боясь, что это сон, что Майк сейчас исчезнет, растворится, оставив его одного в этом холодном, пустом лесу.

Но Майк не исчез. Он стоял, не двигаясь, не дыша, не веря своим чувствам. Его глаза расширились, тело напряглось, будто он готовился к удару – и получил удар, но не клинком, а поцелуем, самым неожиданным, самым желанным, самым невероятным в его жизни. Он не знал, что делать. Он, проживший больше века, повидавший сотни битв, тысячи смертей, десятки предательств, – он растерялся, как мальчишка на первом свидании.

Но только на секунду. А потом он ответил.

Он обхватил лицо Уилла своими холодными ладонями, притянул ближе, углубил поцелуй, раскрывая его губы, проникая языком, пробуя на вкус – теплый, живой, человеческий. Уилл всхлипнул – от неожиданности, от остроты ощущений, от того, что язык Майка был холодным, влажным, настойчивым, и он не знал, куда деть свои руки, свои губы, свое тело, которое вдруг стало таким горячим, таким чувствительным, таким чужим.

Майк поцеловал его снова – глубже, жаднее, отчаяннее. Он прижимал Уилла к себе, сжимал в объятиях, не давая отстраниться, не давая опомниться, не давая усомниться в том, что это происходит на самом деле. Его руки скользили по спине Уилла, по плечам, по затылку, запутываясь в волосах, притягивая ближе, еще ближе, настолько близко, чтобы между ними не осталось ни воздуха, ни пространства, ни сомнений.

Уилл застонал – тихо, сдавленно, почти испуганно, – когда язык Майка коснулся его языка, холодный и настойчивый, и этот звук вырвался из глубины, из самого сердца, из того места, где жило что-то темное, что-то, что он всегда подавлял, что-то, что теперь рвалось наружу, требуя свободы. Он не ожидал этого. Не ожидал, что поцелуй может быть таким – не просто соприкосновением губ, а чем-то большим, чем-то всепоглощающим, чем-то, от чего кружится голова, подкашиваются ноги, и хочется кричать, плакать, смеяться одновременно.

Майк отстранился на секунду – только чтобы перевести дух, которого у него не было, – и посмотрел на Уилла. Его глаза горели красным, но в них не было угрозы. Только любовь. Только обожание. Только бесконечное, всепрощающее счастье.

– Ты даже не представляешь, как долго я этого ждал, – прошептал он, и его голос дрожал. – Как долго я мечтал. Как долго боялся, что этого никогда не случится.

Он снова поцеловал его – на этот раз мягче, нежнее, медленнее, давая Уиллу время привыкнуть, время понять, время ответить. И Уилл ответил – неумело, но искренне, приоткрывая губы, касаясь языком языка Майка, пробуя его на вкус – холодный, металлический, с привкусом крови, своей крови, которая еще оставалась на губах вампира.

Майк крепко обнял его и прижал к дереву – старой сосне, стоявшей на краю поляны, той самой, от которой Уилл оттолкнулся для последнего удара. Кора была шершавой, холодной, и она впивалась в спину Уилла даже через одежду, но он не обращал на это внимания. Он чувствовал только Майка – его тело, его руки, его губы. Только его.

Они стояли так, прижавшись друг к другу, и целовались, и время для них остановилось. Луна застыла в зените, освещая их серебряным светом. Ветер стих, будто боялся спугнуть этот момент. Даже совы замолчали, прислушиваясь к тишине, которая была наполнена их дыханием, их сердцами, их любовью.

Уилл не знал, сколько это продолжалось – минуту, час, вечность. Он потерял счет времени, потерял себя, потерял все, что было до этого момента. Осталось только здесь и сейчас. Только он и Майк. Только этот лес, эта луна, эта сосна, к которой он прижимался спиной, чувствуя, как кора впивается в кожу, и не желая, чтобы это когда-нибудь заканчивалось.

Майк отстранился первым – не потому, что хотел, а потому, что чувствовал, как Уилл дрожит, как его дыхание сбивается, как его сердце колотится где-то в горле. Он посмотрел на него – на раскрасневшиеся щеки, на припухшие губы, на затуманенные глаза – и улыбнулся. Так тепло, так нежно, так по-человечески, что Уилл почувствовал, как слезы подступают к глазам.

– Я никогда не отпущу тебя, – сказал Майк, и в его голосе не было собственничества, только тихая, спокойная уверенность.

Уилл смотрел на него и не мог вымолвить ни слова. В голове было пусто и шумно одновременно. Все мысли, все сомнения, все страхи исчезли, растворились в этом лесу, в этой ночи, в этом поцелуе. Осталось только одно – чувство, которое он так долго отрицал, от которого так долго бежал, которому так отчаянно сопротивлялся.

Любовь. Настоящая. Глубокая. Безнадежная. Любовь, которая не спрашивает разрешения, не ищет оправданий, не боится последствий.

Он потянулся к Майку сам – на этот раз без страха, без сомнений, без колебаний, – и поцеловал его. Нежно, почти благоговейно, как целуют святыню, как целуют чудо, как целуют то, без чего нельзя жить.

– Я люблю тебя, – прошептал он, прижимаясь лбом ко лбу Майка.

Майк закрыл глаза. По его щеке скатилась слеза – черная, как его кровь, горячая, как его любовь. Он не вытер ее. Пусть течет. Пусть оплакивает все те годы, что он прожил без Уилла. Пусть празднует все те годы, что он проведет с ним.

Они стояли в лесу, обнявшись, прижавшись друг к другу, и луна светила им сверху, и ветер шептал что-то в ветвях сосен, и где-то далеко, в городе, их ждали те, кто никогда не поймет, кто никогда не примет, кто никогда не простит.

Но сейчас это не имело значения. Сейчас была только эта ночь. Только этот лес. Только они двое.

Сцена переходит в комнату Уилла. Тишина здесь была густой, почти осязаемой – той особенной тишиной, которая бывает только в домах, где все уже спят, а время замерло в ожидании рассвета. Стрелки часов показывали половину третьего ночи. Луна, пробиваясь сквозь неплотно задернутую штору, отбрасывала на пол бледные, призрачные прямоугольники света, в которых танцевали пылинки, медленно оседавшие на поверхности старой мебели.

Джойс поднялась на второй этаж бесшумно, по-матерински, стараясь не разбудить сына громкими шагами. Она хотела только проверить, спит ли он, накрыть одеялом, если скинул, поправить подушку – все те маленькие, бессмысленные ритуалы, которые матери совершают по ночам, даже когда их дети уже выросли, даже когда они стали охотниками, даже когда они дали клятву, которая может стоить им жизни.

Она толкнула дверь – та открылась с легким, привычным скрипом, который всегда раздражал Джойс, но который она никак не могла починить, потому что времени вечно не хватало. В комнате было темно, но не настолько, чтобы не разглядеть фигуру на кровати. Уилл лежал под одеялом, свернувшись калачиком, уткнувшись лицом в подушку, и одеяло было натянуто до самых ушей, скрывая его голову полностью.

Джойс умилилась. Он всегда так спал – даже когда был совсем маленьким, даже когда боялся монстров под кроватью (какая ирония теперь), даже когда у него была температура. Она подошла ближе, стараясь ступать как можно тише, чтобы не разбудить, и остановилась у кровати, глядя на этот холмик под одеялом, на эти спутанные волосы, выбивающиеся из-под ткани, на эту беззащитную, детскую позу, которая напомнила ей о том, как быстро летит время, как незаметно вырастают дети, как трудно их удержать.

Она сделала шаг в сторону, чтобы обойти кровать и поправить одеяло с другой стороны, и в этот момент еë нога задела тумбочку. Не сильно, едва-едва, но этого оказалось достаточно, чтобы стоявшая на краю деревянная рамка с фотографией покачнулась, накренилась и с глухим, противным звоном упала на пол.

Стекло разбилось. Осколки разлетелись по полу, сверкая в лунном свете, как мелкие, холодные звезды, упавшие с неба прямо на старый, потертый ковер, который Джойс клялась заменить уже лет десять, но никак не находила времени.

– Черт, – выругалась она тихо, но зло. Она ненавидела, когда что-то разбивалось. Не из-за ценности вещей – у неë никогда не было дорогих вещей, – а из-за осколков, которые вечно впивались в ноги, из-за стекла, которое невозможно было собрать до конца, из-за того, что любая поломка напоминала ей о том, как много в еë жизни было сломано навсегда.

Она опустилась на колени, начиная собирать осколки. Стекло было мелким, острым, оно впивалось в пальцы, оставляя крошечные, болезненные порезы, но Джойс не обращала на них внимания. Она собирала, складывала в ладонь, откладывала в сторону, снова собирала, и в голове еë уже крутились мысли о том, что нужно будет завтра купить новую рамку, найти фотографию – кажется, там был Уилл с Джонатаном на рыбалке, несколько лет назад, когда они еще были детьми, когда все было проще, когда вампиры были просто врагами, а не...

Она замерла.

Краем глаза, в тусклом свете луны, она увидела что-то под кроватью. Уголок бумаги. Белый, чистый, неестественно яркий на фоне пыльной темноты подкроватного пространства. Он торчал из-под старой, пыльной коробки, которую Джойс не помнила, чтобы Уилл туда ставил.

Она протянула руку, не думая, не анализируя, просто подчиняясь какому-то странному, животному любопытству, которое проснулось в ней внезапно и требовало немедленного удовлетворения. Пальцы сомкнулись на уголке листка, и она потянула его на себя.

Бумага была плотной, дорогой – явно из альбома для рисования. Джойс перевернула листок, поднесла поближе к свету, и еë сердце пропустило удар.

На листке был нарисован вампир.

Не абстрактный, не схематичный, не такой, каким их рисовали в учебниках для охотников – с оскаленными клыками и красными глазами. Нет. Этот был другим. Живым. Почти человеческим. У него были длинные волосы, падающие на лицо, тонкие, аристократические черты, и глаза – большие, темные, печальные – смотрели с бумаги прямо на Джойс, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у неë похолодело внутри.

– Чего... – прошептала она, не понимая, не веря, не желая верить.

Она отложила листок в сторону и заглянула под кровать.

Там был склад. Целый склад.

Десятки, может быть, сотни листов, сложенных аккуратной стопкой, перетянутых резинкой, чтобы не рассыпались. Альбом – тот самый, который подарили Уиллу на прошлый день рождения, с твердой обложкой и чистыми, белыми страницами, которые он так и не начал заполнять – как она думала. И еще что-то – какие-то конверты, обрывки бумаги, даже, кажется, старая школьная тетрадь, исписанная мелким, нервным почерком.

Джойс вытащила все. Она сидела на полу, среди осколков разбитой рамки, и перебирала рисунки один за другим. На всех – он. Один и тот же вампир. В разных ракурсах, в разных позах, в разном настроении – смеющийся, серьезный, задумчивый, злой. Вот он стоит на какой-то башне, глядя вниз на город. Вот он сидит за столом в школе, прислонившись головой к руке. Вот он спит – или делает вид, что спит, – с закрытыми глазами и расслабленным, почти невинным лицом.

Джойс узнала его. Она не могла не узнать. Это был тот самый парен. Майк. Новенький в школе, который крутился вокруг Уилла последние недели, который, как говорила Сара, плохо на него влияет, который из "Пацифиста", из этих проклятых предателей, которые хотят мира с вампирами.

И он был вампиром. Настоящим. Тем, кого она ненавидела. Тем, кого она клялась уничтожить. Тем, чья мать когда-то разбила еë сердце, а теперь сын пытался отнять у неë сына.

Она открыла альбом. Страницы были заполнены плотно, без пробелов, и каждая была исповедью. Уилл писал много – не только рисовал. Он писал о том, что чувствует. О том, как запутался. О том, что мать не знает всей правды. О том, что вампиры могут быть не такими, как он думал. О том, что Майк... Майк добрый. Майк не хочет никого убивать. Майк просто хочет быть с ним.

Джойс перелистывала страницы, и с каждой новой записью еë лицо становилось все бледнее, все жестче, все страшнее. Она читала о том, как они гуляли по ночному парку. О том, как Майк показывал ему город с высоты водонапорной башни. О том, как он подарил ему розы и написал "прости". О том, что он обещал никогда не причинять вреда его семье.

И о том, что старейшины вампирского клана хотят убить Уилла, если он не обратится. И о том, что Майк отказался его обращать, потому что Уилл не хотел. И о том, что они дали ему неделю – ту самую неделю, когда Уилл не выходил из комнаты, – и что Майк каждую ночь стоял под окном и смотрел, боясь постучать.

Джойс дочитала до конца. Закрыла альбом. Положила его на колени. еë руки дрожали – не от страха, от ярости. От той глухой, древней, всепоглощающей ярости, которая жила в ней с того самого дня, когда она узнала, что еë мужа убили вампиры. Которая спала все эти годы, притворяясь, что ушла, притворяясь, что исцелилась, притворяясь, что можно жить дальше.

Она встала. Осторожно, боясь наступить на осколки стекла, которые все еще усеивали пол. Подошла к кровати, взялась за край одеяла и рывком сорвала его.

Подушки. Две подушки, сложенные одна на другую, создавали иллюзию спящего тела. Трех подушек, если считать ту, что была под головой – тоже набитой, тоже пустой, тоже обманчивой.

Уилла не было.

Джойс замерла. Внутри неë что-то оборвалось, упало, разбилось – как та рамка, как стекло, как все, что она пыталась склеить последние годы. еë сын, еë младший, еë любимый, тот, кого она растила одна после смерти мужа, тот, кому она посвятила всю свою жизнь, – еë сын предал ее. Не с оружием в руках, не с криками ненависти, а тихо, незаметно, подло – полюбив врага.

Она заметила альбом на полу, раскрытый на последней странице. Там был рисунок – Майк и Уилл, стоящие на какой-то башне, держащиеся за руки, глядящие на звезды. Подпись внизу: "Наше место". А рядом – карта. Схематичная, но подробная, с ориентирами, с пометками, с расстояниями. И надпись: "Дом Уилеров".

Джойс поняла все. Не умом – нутром, сердцем, той самой материнской интуицией, которая никогда еë не подводила. еë сын был у вампиров. Добровольно. По любви. И он не вернется, если она не вернет его сама.

Она достала рацию. Пальцы, все еще дрожащие, нажали на кнопку вызова. Голос еë прозвучал ровно, спокойно, буднично – таким голосом она отдавала приказы на охоте, таким голосом она хоронила друзей, таким голосом она клялась отомстить за мужа.

– Всем отрядам, – сказала она в рацию, и каждое слово еë было как выстрел. – Немедленно ко мне домой. Всем, кто свободен. Сбор через десять минут. Это Джойс.

Рация прохрипела в ответ что-то утвердительное, но Джойс уже не слушала. Она смотрела на карту в альбоме, нарисованную рукой еë сына, и запоминала каждый поворот, каждую отметку, каждую деталь. Дом Уилеров. Логово вампиров. Место, где, наверное, прямо сейчас, в эту самую секунду, еë Уилл целовал того, кого она поклялась уничтожить.

Она выпрямилась, поправила волосы, одернула кофту. Глаза еë горели – не слезами, а тем холодным, ледяным огнем, который зажигается в матери, когда еë ребенку угрожает опасность. Она взяла со стола свой охотничий нож – старый, проверенный, с рукоятью из оленьего рога, который принадлежал еще еë отцу, – и сунула его в ножны на поясе.

– Я верну тебя, Уилл, – сказала она в пустоту комнаты, глядя на пустую кровать, на разбитую рамку, на осколки стекла, сверкающие в лунном свете. – Даже если мне придется сжечь дотла весь этот проклятый город.

Она вышла из комнаты, не оборачиваясь. Внизу уже слышались голоса – первые охотники начали собираться у еë дома. Скоро их будут десятки. Скоро они пойдут по следу, нарисованному еë сыном. Скоро начнется охота, которая положит конец всему – и любви, и надежде, и, возможно, жизни самого Уилла.​