The Color of Death

Он зашел в зал заседаний, и дверь за ним закрылась с глухим, тяжелым стуком, будто захлопнулась крышка гроба. Воздух здесь был другим – плотным, спертым, пропитанным веками власти, страха и неписаных законов, которые никто не смел нарушать. Высокие потолки терялись в полумраке, свечи в массивных канделябрах отбрасывали на стены танцующие, причудливые тени, а длинный стол из темного дерева, за которым сидели старейшины, казался бесконечным, уходящим куда-то в глубину, в самое сердце тьмы.

Майк сел на единственное свободное место – в торце стола, напротив всех, как подсудимый, как обвиняемый, как тот, чья судьба уже решена, но кому для приличия дают возможность высказаться. Он чувствовал на себе тяжелые, изучающие взгляды – семь пар глаз, семь древних существ, которые видели империи, рушившиеся и возникавшие заново, войны, начинавшиеся и заканчивавшиеся, людей, рождавшихся и умиравших. Для них он был ребенком. Молодым, глупым, наивным. И его чувства к человеку были для них не более чем капризом, блажью, которую нужно пресечь, пока она не стала угрозой.

– Итак, – начал старейшина, сидевший во главе стола – тот самый, с длинной седой бородой и глазами-безднами. Его голос звучал ровно, спокойно, почти ласково, и от этой ласковости становилось еще страшнее. – Ты не выполнил наше требование. Мальчик остался человеком. Более того – он стал охотником. Принес клятву. Получил значок. Теперь он официально наш враг.

Майк молчал. Он смотрел на старейшину, и в его глазах не было ни страха, ни почтения – только усталая, выжженная пустота человека, который уже пережил самое страшное и которому теперь все равно.

– Мы дали тебе неделю, – продолжил другой старейшина, сидевший справа – женщина с идеально гладкой кожей и холодными, как лед, глазами. еë голос был тихим, но каждое слово врезалось в сознание, как лезвие. – Неделю, чтобы обратить его или убедиться, что он не представляет угрозы. Ты не сделал ни того, ни другого. Ты провалился, Майк.

– Я не провалился, – ответил он, и голос его прозвучал глухо, но твердо. – Я сделал выбор. Я не стал его обращать, потому что он не хотел. Потому что я люблю его. Потому что я не собираюсь насиловать чужую волю, даже если это означает его смерть.

В зале повисла тишина. Старейшины переглянулись – быстрые, едва уловимые взгляды, полные невысказанных слов. Женщина с ледяными глазами чуть приподняла бровь – жест, который у любого другого означал бы удивление, но у неë выглядел как легкое, едва заметное раздражение.

– Ты не собираешься насиловать чужую волю, – повторила она, и в еë голосе зазвучала насмешка. – Благородно. Но наивно. Ты думаешь, что твоя любовь спасет его? Ты думаешь, что если ты его не тронешь, его не тронет никто? Он охотник, Майк. Он будет убивать наших сородичей. Он будет охотиться на нас. И однажды, возможно, он придет за тобой.

– Он не придет, – сказал Майк, и в его голосе впервые прозвучала уверенность. – Я знаю его. Он не такой.

– Он такой, – вмешался третий старейшина, сидевший слева – грузный, с тяжелыми веками и толстыми, короткими пальцами, унизанными перстнями. – Все люди такие. Рано или поздно в них просыпается ненависть. Страх. Жажда крови. Его мать воспитала его охотником. Его отец погиб от рук вампиров. Его брат – один из самых жестоких убийц нашего рода. Ты думаешь, что твоя любовь пересилит все это? Ты наивен, мальчик. Опасно наивен.

– Я не наивен, – Майк подался вперед, и его пальцы вцепились в край стола так, что костяшки побелели. – Я знаю его лучше, чем вы. Я был с ним. Я видел его душу. В нем нет ненависти. Только страх. Только боль. Только желание защищать тех, кого он любит. Если мы оставим его в покое, он не тронет нас.

– Если мы оставим его в покое, – медленно произнес старейшина с бородой, и каждое слово его было как удар молота, – он расскажет все, что знает, своим товарищам-охотникам. Он расскажет о тебе. О нас. О наших убежищах, наших слабостях, наших планах. Он станет нашим врагом не потому, что хочет им быть, а потому что его заставят. Клятва, Майк. Ты забыл о клятве? Он дал еë перед всем городом. Он не может еë нарушить. Даже если захочет.

– Он может, – упрямо сказал Майк. – Он будет молчать. Я знаю.

– Ты не знаешь, – отрезала женщина с ледяными глазами. – Ты веришь. А вера – плохой фундамент для безопасности клана. Мы не можем рисковать. Слишком многие полагаются на нас. Слишком многие доверили нам свои жизни. Один человек – даже если он дорог тебе – не стоит этого.

Майк почувствовал, как внутри него закипает ярость. Глухая, древняя, животная ярость, которую он сдерживал всю эту неделю, все эти дни, проведенные в ожидании, в страхе, в бессилии. Она поднималась из глубины, из самого сердца, где жила его любовь к Уиллу, и теперь эта любовь превращалась в огонь, готовый сжечь все на своем пути.

– Не стоит? – закричал он, вскакивая со стула так резко, что тот отлетел назад и с грохотом ударился о стену. – Не стоит? Вы говорите мне, что жизнь человека, которого я люблю, не стоит того, чтобы рискнуть? Вы, которые веками пьете человеческую кровь, которые убиваете их тысячами, которые считаете себя высшей расой, – вы смеете говорить мне, что одна человеческая жизнь ничего не значит?

Он обвел их взглядом – этих древних, могущественных, бессмертных существ, которые смотрели на него с холодным любопытством, как на взбесившегося зверька.

– Вы забыли, каково это – любить? – кричал он, и голос его срывался, ломался, но он не мог остановиться. – Вы забыли, каково это – смотреть на кого-то и чувствовать, что без него мир пуст? Что без него нет смысла ни в вечности, ни в силе, ни в крови? Вы превратились в статуи, в камень, в лед, а я – я живой! Я чувствую! И я не позволю вам убить того, кого люблю!

– Молчать! – взревела женщина с ледяными глазами, вставая из-за стола. Еë лицо исказилось, глаза вспыхнули красным, клыки удлинились. Она была древнее, чем Майк, сильнее, могущественнее, и в еë голосе звучала сила, способная сокрушить горы. – Как ты смеешь повышать голос на совете? Как ты смеешь учить нас любви, ты, сопляк, который не прожил и сотой доли нашего времени? Ты ничего не знаешь о любви! Ты ничего не знаешь о потере! Ты ничего не знаешь о том, что значит жертвовать ради выживания!

– А ты знаешь? – крикнул Майк в ответ, не отступая, не сдаваясь, даже когда еë сила давила на него, пригибала к земле, заставляла кровь стыть в жилах. – Ты, которая сидит в этом зале и вершит судьбы, не поднимая глаз от своих интриг? Ты, которая забыла, что значит рискнуть всем ради одного? Ты, которая…

Дверь за его спиной открылась с тихим, почти неслышным скрипом.

И все замолчали.

Потому что на пороге стояла Карен.

Она не вставала с трона двадцать лет. Двадцать лет она сидела в своем кресле, опустив голову, закрыв глаза, погруженная в вечную, беспросветную скорбь, из которой никто не мог еë вытащить. Ни дочь, ни сын, ни старейшины, ни угрозы, ни мольбы. Она была живым мертвецом, статуей, памятником собственной разбитой любви.

Но сейчас она стояла.

Она стояла на пороге зала заседаний, высокая, прямая, с распущенными седыми волосами, которые когда-то были черными, как смоль. На ней было старое, потертое платье, в котором она, наверное, не менялась все эти годы, но в еë облике было что-то величественное, пугающее, что заставило даже древнейших старейшин замереть на своих местах.

Она прошла в зал. Медленно, тяжело, опираясь на стену, потому что мышцы атрофировались за двадцать лет бездействия, потому что каждый шаг давался ей с трудом, потому что она заново училась ходить – прямо сейчас, перед ними, перед советом, перед всеми, кто считал еë мертвой.

Она подошла к столу. Положила ладони на его поверхность – широко расставив пальцы, как делала когда-то, в лучшие времена, когда еë слово было законом, а взгляд – приговором. Стол, казалось, вздрогнул под еë руками, будто узнал хозяйку.

Старейшины смотрели на нее. В их глазах было все – удивление, страх, недоверие, даже что-то похожее на надежду. Женщина с ледяными глазами медленно опустилась на свое место, не сводя с Карен взгляда. Старейшина с бородой привстал, будто собираясь поклониться, но передумал. Грузный мужчина с перстнями побледнел – насколько мог побледнеть вампир – и вжался в спинку стула.

Карен обвела их всех взглядом. В еë глазах, пустых и выцветших за двадцать лет скорби, сейчас горел огонь. Тот самый, который когда-то заставлял могущественнейших вампиров трепетать перед ней. Тот самый, который она, казалось, потеряла навсегда.

– Прошу, – сказала она, и еë голос, хриплый от долгого молчания, прозвучал в тишине зала, как удар колокола. – Позвольте ему. Я беру их под свою ответственность.

Она сделала паузу, перевела дыхание. еë руки дрожали на столе – не от страха, от слабости. Двадцать лет неподвижности не прошли даром. Но она держалась. Она стояла.

– Я знаю, что вы думаете, – продолжила она. – Что я стара. Что я слаба. Что мое время прошло. И вы правы. Мое время прошло. Но я еще помню, что значит любить. Я помню, как рисковала всем ради любви. И я помню, как проиграла.

Ее взгляд упал на Майка. В нем не было упрека. Только боль. Только понимание. Только бесконечная, всепрощающая материнская любовь.

– Мой сын не проиграет, – сказала она твердо. – Не потому, что он сильнее или умнее. А потому, что он выбрал не того, кто предаст. Я видела этого мальчика. Я говорила с ним. В нем нет ненависти. Только страх. Только боль. Только желание быть с тем, кого он любит, несмотря ни на что.

Она перевела взгляд на старейшин, и в еë глазах загорелась мольба – та, которую она никогда не позволяла себе раньше, даже в самые темные времена.

– Я беру на себя ответственность, – повторила она. – Если он предаст – я отвечу. Своей жизнью. Своей вечностью. Всем, что у меня осталось. Позвольте моему сыну быть счастливым. Позвольте ему то, чего не удалось мне.

В зале стояла тишина. Такая плотная, что, казалось, можно было услышать, как падают пылинки с канделябров. Старейшины переглядывались, но никто не решался заговорить первым. Слишком велика была власть Карен когда-то. Слишком глубок страх перед ней. Даже сейчас, сломленная, старая, слабая, она была сильнее их всех. Потому что она рискнула. Потому что она встала. Потому что она пришла.

Старейшина с бородой медленно поднялся. Посмотрел на Карен долгим, тяжелым взглядом. Потом перевел его на Майка. Потом снова на Карен.

– Хорошо, – сказал он, и в его голосе не было прежней твердости. Только усталость. Только смирение. – Мы дадим ему шанс. Но если этот мальчик – этот охотник – причинит хоть кому-то из нас вред, если он предаст наше доверие, если он расскажет о нас… ответственность ляжет на тебя. Ты готова к этому, Карен?

Она выпрямилась, насколько могла, и посмотрела ему прямо в глаза.

– Готова, – сказала она. – Всегда была готова.

Майк смотрел на мать, и по его лицу текли слезы. Он не плакал уже много десятилетий. Не умел. Забыл, как это делается. Но сейчас они текли сами – горячие, соленые, живые. Он хотел что-то сказать, поблагодарить, обнять, но слова застревали в горле.

Карен повернулась к нему и, сделав два шага, упала в его объятия – слабая, легкая, почти невесомая. Она прижалась к его груди, вцепилась в его рубашку дрожащими пальцами и прошептала так тихо, что никто, кроме него, не услышал:

– Я люблю тебя, сын. Я всегда любила. Просто забыла, как это показывать.

Майк обнял еë в ответ – крепко, до хруста костей, – и закрыл глаза. Впервые за долгое время он чувствовал себя не монстром, не убийцей, не изгоем. А просто сыном, которого мать спасла от тьмы.

Уилл лежал на кровати, уставившись в потолок. В комнате было темно, только уличный фонарь бросал бледные, желтоватые отблески на стену, создавая причудливые тени, которые двигались, извивались, жили своей собственной жизнью. Он не спал. Не мог уснуть. Мысли крутились в голове бесконечным, изматывающим водоворотом, не давая покоя, не позволяя расслабиться, забыться, провалиться в спасительное, пустое небытие.

Он думал о сегодняшнем дне. О клятве. О значке, который теперь тяжелым грузом висел на его груди – он так и не снял его, будто боялся, что если снимет, то что-то изменится, что-то сломается, что-то безвозвратно уйдет. О матери, которая смотрела на него с такой гордостью, с такой любовью, с такой верой в него, что у него сердце разрывалось на части. О брате, который хлопал его по плечу и улыбался – впервые за долгое время искренне, тепло, по-человечески. О Саре, которая пыталась признаться ему в любви, но еë прервали – сначала толпа, потом его уход в тень к "Пацифисту", потом мать, утащившая его домой праздновать.

И о Майке. О Майке он думал больше всего. О том, как тот стоял в толпе, прислонившись к колонне, и смотрел на него с тоской и разочарованием. О том, как он ушел, не попрощавшись. О том, что они, возможно, больше никогда не увидятся. Или увидятся, но уже как враги. Потому что он теперь охотник. А Майк – вампир. И между ними теперь – клятва, значок, мать, брат, весь этот город, весь этот мир, который не простит предательства.

Иногда он садился на кровати, доставал из-под кровати альбом, который Сара подарила ему на день рождения, и рисовал. Механически, не думая, не выбирая сюжет – просто давая руке свободу, позволяя карандашу скользить по бумаге, оставляя линии, штрихи, тени. На свет появлялись лица – матери, брата, Сары, Эйдена, Дастина, Лукаса, Макс. И Майка. Майка он рисовал чаще всего – его профиль, его улыбку, его глаза, которые смотрели на Уилла с такой нежностью, что у него внутри все переворачивалось. Он рисовал и чувствовал, как внутри него что-то теплеет, оживает, начинает дышать. А потом смотрел на часы, видел, что уже далеко за полночь, вздыхал, закрывал альбом и запихивал его обратно под кровать – туда, где пыль и темнота, где никто не найдет, где никто не увидит, где никто не узнает, что охотник Байерс рисует вампира.

Время шло. Стрелка часов ползла к двенадцати. Уилл снова лег, снова уставился в потолок, снова погрузился в водоворот мыслей. Он почти задремал – на грани сна и яви, когда сознание уже отключается, но тело еще не провалилось в небытие, – как вдруг услышал звук.

Тихий, настойчивый, ритмичный. Стук в окно.

Уилл замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле, быстро, гулко, панически. Он знал, кто это. Знал, даже не глядя. Потому что никто другой не мог прийти к нему в двенадцать ночи, забравшись на второй этаж по пожарной лестнице. Потому что никто другой не стучал в его окно так – настойчиво, требовательно, не принимая отказа.

Майк.

Уилл закрыл глаза, притворяясь спящим. Может быть, он уйдет? Может быть, ему надоест? Может быть, он поймет, что Уилл не хочет его видеть, не может его видеть, не должен его видеть?

Но Майк не уходил. Он стучал снова и снова, и в его стуке не было мольбы – только требовательность, только настойчивость, только уверенность в том, что Уилл откроет. Рано или поздно. Потому что он всегда открывал. Потому что не мог не открыть. Потому что между ними была какая-то странная, необъяснимая связь, которая заставляла его вставать с кровати, идти к окну, отодвигать штору и смотреть в глаза тому, кто стоял по ту сторону стекла.

– Уилл, – голос Майка прозвучал приглушенно, через стекло, но каждое слово было четким, ясным, не терпящим возражений. – Я знаю, что ты не спишь. Открой. Нам нужно поговорить.

Уилл молчал. Лежал неподвижно, с закрытыми глазами, и надеялся, что Майк поверит в его сон. Надеялся, что ему надоест. Надеялся, что он уйдет.

– Если не откроешь окно, – сказал Майк, и в его голосе появились стальные нотки, – я его сломаю. Ты же знаешь, я могу. Я не хочу, чтобы ты потом объяснял матери, почему у тебя разбито стекло в двенадцать ночи. Но я сделаю это. Клянусь.

Уилл выругался про себя. Тихо, зло, бессильно. Он знал, что Майк не шутит. Знал, что тот действительно способен разбить окно – легко, играючи, не напрягаясь. Знал, что потом придется объяснять матери, почему у него на полу осколки, почему сквозит из разбитой рамы, почему он стоит посреди комнаты в пижаме, а на улице – вампир, который угрожал его семье, который пил его кровь, который говорил, что любит его.

Он встал. Медленно, нехотя, будто каждый шаг давался ему с трудом. Подошел к окну, отдернул штору, посмотрел на Майка. Тот стоял на пожарной лестнице, прислонившись к перилам, и смотрел на него в упор – без улыбки, без насмешки, без той теплоты, которая обычно появлялась в его глазах при виде Уилла. Только холодная, тяжелая решимость человека, который пришел за своим.

Уилл открыл окно. Ручка повернулась с тихим щелчком, рама подалась внутрь, и ночной воздух – холодный, влажный, пахнущий близкой зимой – ворвался в комнату, заставив его поежиться.

Он не успел сделать и шага назад.

Майк влетел внутрь с такой скоростью, что Уилл не увидел движения – только почувствовал, как сильные, холодные пальцы вцепились в его волосы, сжали, дернули назад, заставляя запрокинуть голову, открыть шею, подставиться. Он вскрикнул – от боли, от неожиданности, от страха, – но крик застрял в горле, потому что Майк наклонился к его уху и прошептал:

– А ну, покажи, на что способен охотник.

Голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. В нем не было ни капли той нежности, которой Майк говорил с ним в последнее время. Только вызов. Только насмешка. Только холодная, хищная опасность, от которой у Уилла кровь застыла в жилах.

Он дернулся, пытаясь освободиться, но хватка была железной. Пальцы Майка сжимали его волосы так сильно, что слезы наворачивались на глаза, а кожа на голове горела огнем. Он чувствовал холодное дыхание на своей шее, чувствовал, как близко клыки, как напряжено тело вампира, готового к прыжку, к атаке, к чему-то, что Уилл не мог предсказать.

– Что? – прошептал Майк ему прямо в ухо, и его губы почти касались кожи. – Боишься? Охотник Байерс боится? А где твоя клятва? Где твой значок? Где твоя гордость?

Уилл рванулся снова – сильнее, отчаяннее, – и на секунду ему показалось, что он освободился. Но Майк только рассмеялся – тихо, зло, издевательски – и сжал пальцы еще крепче, прижимая Уилла к себе, не давая пошевелиться.

– Ты даже не сопротивляешься, – сказал он, и в его голосе зазвучало разочарование. – Ты просто стоишь и позволяешь мне делать с тобой что угодно. Где тот Уилл, который пытался меня убить? Где тот Уилл, который бросался на меня с ножом в коридоре школы? Где тот Уилл, который кричал, что лучше умрет, чем станет вампиром?

Он дёрнул его за волосы, заставляя повернуть голову, и Уилл увидел. В углу комнаты, прислоненные к стене, стояли его катаны. Те самые, которые ему подарили на посвящении. Два длинных, изогнутых клинка, сверкающих серебром даже в полумраке. Они словно светились изнутри – холодным, призывным, почти живым светом. Будто сами просились в руки, будто звали его, будто ждали, когда он возьмёт их и использует по назначению.

Он смотрел на них, и внутри него что-то шевелилось. Что-то, что он считал убитым, похороненным, забытым. Желание бороться. Желание защищать. Желание доказывать – себе, миру, Майку, – что он не просто жертва, не просто мальчик, который позволяет вампиру делать с собой что угодно, а охотник. Настоящий. С клятвой, со значком, с правом убивать.

Пальцы в его волосах сжались еще сильнее, почти до хруста. Майк наклонился еще ближе, и его губы коснулись мочки уха Уилла.

– Ну так что? – прошептал он, и в его голосе звучал вызов. – Или ты меня боишься?

Это пробило.

Словно плотина, которую долго сдерживали, рухнула. Словно кто-то переключил рубильник внутри него, и темнота озарилась ярким, ослепительным светом. Словно он наконец вспомнил, кто он, кем его растили, кем он поклялся быть.

Уилл рванулся. Не как раньше – отчаянно, беспорядочно, наугад. А как охотник. Резко, расчетливо, используя инерцию, используя вес тела, используя каждую мышцу, каждую кость, каждый сантиметр своего тела, который прошел через тысячи тренировок, через дождь, снег, ветер, через боль и усталость.

Он вывернулся из хватки Майка – неожиданно, ловко, заставив того потерять равновесие на долю секунды. Этой доли хватило. Он оттолкнулся от пола, сделал кувырок назад и уже через мгновение стоял у стены, сжимая в каждой руке по катане.

Клинки легли в ладони идеально – будто ждали его, будто были созданы для него, будто он держал их всю жизнь. Серебро сверкало в полумраке, отбрасывая блики на стены, на потолок, на лицо Майка, который теперь стоял напротив, с легкой, одобрительной улыбкой на губах.

– Вот это другое дело, – сказал он, и в его голосе не было насмешки. Только удовлетворение. Только предвкушение. – Теперь я тебя узнаю.

Уилл смотрел на него через перекрестье клинков. Его дыхание было тяжелым, сердце колотилось где-то в горле, но руки не дрожали. Они держали оружие крепко, уверенно, так, как его учили. Он чувствовал, как серебро поет в его ладонях, как оно согласно с ним, как оно хочет того же, чего хочет он.

Майк улыбнулся – широко, хищно, довольно. И сделал шаг вперед.

– Покажи, – сказал он. – Покажи, на что ты способен, Уилл Байерс. Покажи, что ты не просто мальчик, который плачет по ночам и рисует вампиров в альбоме. Покажи, что ты достоин быть моим противником.

Уилл сделал выпад. Клинки свистнули в воздухе, рассекая его с той скоростью, которую Уилл не знал за собой. Майк отступил – легко, играючи, будто танцевал, – и его глаза загорелись красным.

– Да, – выдохнул он. – Да. Именно так. Бей, охотник. Бей, не сдерживайся. Покажи мне свою ненависть. Покажи мне свою боль. Покажи мне, почему я должен тебя бояться.

Уилл атаковал снова. И снова. И снова.

Они вылетели в окно почти одновременно – Уилл первым, перемахнув через подоконник с кошачьей грацией, которой сам от себя не ожидал, Майк следом, бесшумный, как тень, как дыхание, как сама ночь. Клинки в руках Уилла сверкали в лунном свете, отбрасывая холодные, призрачные блики на стены домов, на пожарные лестницы, на лица спящих города, которые даже не подозревали, что над их головами разворачивается битва – не на жизнь, а на чувства, не на смерть, а на признание.

Майк не атаковал. Он даже не пытался. Он уворачивался – легко, грациозно, будто танцевал, будто играл, будто наслаждался каждым мгновением этого безумного, невозможного поединка. Его движения были текучими, плавными, почти нежными – он не уклонялся от клинков, он стелился под ними, обтекал их, как вода обтекает камни, как ветер огибает деревья, как тень скользит по стене, не оставляя следов.

Уилл атаковал снова и снова. Его катаны пели в воздухе – низко, зловеще, сладко, – рассекая ночную тьму на серебряные лоскуты. Он вкладывал в каждый удар всю свою злость, всю свою боль, всю свою обиду. За мать, которая не знала правды. За брата, который верил в него. За Сару, которая любила его не так, как ему было нужно. За себя – запутанного, сломленного, разорванного между долгом и любовью, между клятвой и обещанием, данным в темноте комнаты, когда Майк тёрся о его ногу и шептал "я люблю тебя".

Они мчались по крышам, перепрыгивая с одного здания на другое, балансируя на карнизах, скользя по мокрой от росы черепице. Уилл не знал, куда они бегут – он просто следовал за Майком, или Майк следовал за ним, или они оба следовали за чем-то невидимым, неуловимым, что вело их вперед, подальше от домов, подальше от людей, подальше от всего, что могло помешать им остаться наедине.

Лес встретил их тишиной и холодом. Высокие сосны уходили в небо, черные, молчаливые, как стражи древнего, забытого мира. Луна пробивалась сквозь их кроны, заливая землю причудливыми, танцующими пятнами света. Где-то вдалеке ухнула сова, и этот звук, единственный живой звук в этой застывшей, завороженной тишине, прозвучал как благословение, как напутствие, как разрешение.

Здесь, в лесу, не было ни патрулей, ни празднующих, ни случайных свидетелей. Только они двое. Только луна. Только деревья, стоящие веками и видевшие вещи, о которых люди даже не догадываются.

Уилл не помнил, как долго они сражались. Время потеряло смысл, растворилось в ритме атак и уклонений, в свисте клинков, в тяжелом дыхании, вырывающемся из его груди. Он чувствовал, как мышцы горят, как сердце колотится где-то в горле, как пот стекает по лицу, смешиваясь с кровью из мелких порезов – ветки, наверное, или оцарапался о клинок, когда Майк ушел из-под удара в последний момент.

Майк не уставал. Он не мог устать. Он был вампиром – его силы были бесконечны, его скорость – нечеловеческой, его выносливость – сверхъестественной. Он мог уклоняться вечно. Но Уилл уставал. Его руки наливались свинцом, дыхание сбивалось, движения становились медленнее, неуклюжее, предсказуемее. Он знал, что Майк это видит. Знал, что тот может закончить бой в любой момент – одним движением, одним ударом, одним укусом. Но он не заканчивал. Он просто смотрел. Смотрел на Уилла горящими красным глазами, и в этом взгляде было что-то такое, от чего у Уилла внутри все переворачивалось, сжималось, обрывалось в пустоту.