The Color of Death

– Да, – ответила Сара, и еë голос прозвучал ровно, спокойно, буднично. – Просто устала. День был долгий. Нервный.

– Еще бы, – подруга понимающе кивнула. – Ты же теперь официально охотник. Это ж какая ответственность. Ты героиня, Сара. Настоящая.

Сара улыбнулась – той самой улыбкой, которую носила на людях, той, за которой никто не видел настоящих чувств.

– Спасибо, – сказала она. – Это много значит.

А про себя подумала: героиня. Героиня, у которой разбито сердце, потому что парень, которого она любит, смотрит на неë как на друга – если вообще смотрит. Героиня, которая только что призналась в любви, и еë признание утонуло в шуме чужих голосов. Героиня, которая, наверное, никогда не получит того, чего хочет, потому что он уже отдал свое сердце кому-то другому – или никому, или, может быть, просто не готов его отдавать.

Она смотрела на Уилла, окруженного толпой, и чувствовала, как внутри нее, под значком охотника, под парадным костюмом, под всей этой мишурой, которую называли праздником, разрастается холодная, пустая, безнадежная тишина.

Она проиграла. Не битву – войну. Ту, о которой даже не объявляли. Ту, в которой у неë не было шансов с самого начала.

После того как одноклассники наконец разошлись – оставив после себя гул голосов, хлопки по спине и какое-то странное, непривычное ощущение принадлежности к чему-то большему, – Уилл на секунду закрыл глаза и выдохнул. Шум в голове постепенно утихал, но сердце все еще колотилось где-то в горле. Он чувствовал себя так, будто только что пробежал марафон – не физически, а эмоционально. Слишком много людей. Слишком много слов. Слишком много прикосновений. Слишком много всего.

Он уже хотел двинуться к выходу, поискать глазами мать или, может быть, Джонатана, который, наверное, стоял где-то в толпе, когда из тени под колонной раздался тихий, но настойчивый свист. Уилл повернул голову и увидел их. Дастин махал ему рукой, привлекая внимание, Лукас стоял рядом, скрестив руки на груди, а Макс, как всегда, выглядела так, будто ей было плевать на все происходящее, хотя в еë глазах горел тот самый огонь, который Уилл уже научился распознавать.

Они стояли в тени, чуть поодаль от основной толпы, не привлекая к себе внимания. "Пацифист". Те, кого в школе презирали и боялись. Те, кто верил, что с вампирами можно договориться. Те, кто, сами того не зная, дружил с вампиром. Уилл бросил быстрый взгляд по сторонам – не смотрит ли кто, не следит ли мать, не стоит ли Сара где-нибудь за спиной, – и, убедившись, что его никто не видит, быстро, почти бесшумно, скользнул к ним в тень.

Колонна была широкой, массивной, сложенной из темного камня, и она скрывала их от посторонних глаз лучше любой ширмы. Здесь, в этом маленьком кармане полумрака, можно было на секунду выдохнуть, сбросить маску, перестать быть идеальным охотником, сыном Джойс Байерс, гордостью семьи, и стать просто Уиллом. Тем, кто запутался. Тем, кто не знает, правильно ли он поступает. Тем, кто любит вампира.

– Ну что, охотник, – Дастин подошёл первым, и его обычно насмешливое лицо сейчас было серьезным, даже каким-то торжественным. Он протянул руку – не для того, чтобы пожать, а для того, чтобы похлопать Уилла по плечу, как старого друга. – Поздравляю. Ты теперь официально. С клятвой, со значком, со всем этим. Чувствуешь себя героем?

– Не особенно, – честно ответил Уилл. Голос его звучал глухо, будто он сам не до конца верил в то, что говорил. – Чувствую себя… уставшим.

– Это нормально, – Лукас кивнул, подходя ближе. Он не улыбался, но в его глазах читалось что-то теплое, почти отеческое. – Посвящение – это стресс. Даже для тех, кто всю жизнь к этому готовился. Ты молодец, что не сломался. Что выстоял. Что не убежал, когда все начали клясться в вечной войне с нашими… ну, ты понимаешь.

Он запнулся на слове "нашими", будто хотел сказать "вашими", но передумал. Уилл заметил это, но ничего не сказал. Потому что "нашими" – это было правильно. Они были по одну сторону баррикад, "Пацифист" и он, даже если мир считал иначе.

– Спасибо, – сказал Уилл. – Правда. Я знаю, что вам… что вам нелегко было прийти сюда. Что многие из вас не хотят иметь ничего общего с охотниками. И то, что вы здесь, что вы поздравили меня… это много значит.

– Да ладно, – отмахнулся Дастин, но в его голосе слышалось смущение. – Ты же наш. В смысле, ты не такой, как они. Ты… ты слушаешь. Ты пытаешься понять. Это уже больше, чем делают большинство.

Они помолчали немного. Тишина была неловкой, но не враждебной – скорее, наполненной невысказанными словами, которые каждый из них носил в себе, но не решался произнести вслух.

И тут Макс вышла вперед.

Она не говорила до этого, стояла чуть поодаль, прислонившись к колонне, и смотрела на Уилла своим обычным – пронзительным, оценивающим, почти хищным – взглядом. В еë руке дымилась сигарета, и запах табака смешивался с ароматом воска и факелов, создавая странную, горьковатую смесь. Она выглядела так, будто ей было глубоко плевать на все происходящее, будто она оказалась здесь случайно, будто еë притащили силой.

Но Уилл уже научился читать ее. За этой маской безразличия скрывалось нечто большее – тревога, страх, может быть, даже отчаяние. Макс боялась. Не за себя – за них. За всех. За то, что Уилл, став охотником, может превратиться в того, кого она ненавидела всю свою жизнь.

Она подошла к нему вплотную – так близко, что он чувствовал запах еë духов, смешанный с дымом, и тепло еë тела, такое живое, такое человеческое. Она смотрела ему прямо в глаза, и в еë взгляде не было ни капли той теплоты, которую излучали Дастин и Лукас. Только сталь. Только вызов. Только требование.

– Слушай меня, Байерс, – сказала она, и голос еë был низким, ровным, без единой дрожи. – Ты теперь охотник. Официальный. С правом убивать. С благословения совета, родителей и всего этого дерьма. И я знаю, что ты не такой, как они. Я знаю, что ты слушаешь. Я знаю, что ты пытаешься понять. Но этого недостаточно.

Она ткнула его пальцем в грудь – прямо в серебряный значок, который блестел при свете факелов, холодный, тяжелый, чужой. Уилл вздрогнул от этого прикосновения, но не отступил.

– Не смей убивать невинных, – продолжила Макс, и каждое слово еë было как удар, как клеймо, как клятва, которую она заставляла его дать прямо здесь, в тени колонны, подальше от чужих глаз. – Не смей. Ты понял меня? Защищай людей, да. Это твоя работа. Но не нужно быть садистом. Не нужно убивать тех, кто не нападал первым. Не нужно охотиться на тех, кто просто хочет выжить. Не нужно превращаться в монстра, борясь с монстрами.

Она сделала паузу, переводя дыхание. еë глаза блестели – то ли от гнева, то ли от подступающих слез, но она сдерживалась, не позволяла себе слабости. Она была сильной. Она всегда была сильной. И сейчас, в этот момент, она была сильнее всех, кто стоял в этом зале, потому что она говорила правду – ту, которую никто не хотел слышать.

– Ты понял? – повторила она, и в голосе еë прозвучала почти мольба. – Ты понял меня, Байерс?

Уилл смотрел на нее. На эту девушку, которая носила в себе столько боли, столько страха, столько любви к тем, кого мир считал чудовищами. На эту девушку, которая не побоялась подойти к нему, новоиспеченному охотнику, и сказать все это прямо в лицо. На эту девушку, которая, возможно, была единственной, кто действительно понимал, через что он сейчас проходит.

– Да, – сказал он. Тихо, но твердо. – Я понял. Обещаю. Не буду убивать невинных. Буду защищать людей. И не стану… не стану монстром.

Макс смотрела на него еще секунду, другую, третью – проверяла, ищет ли ложь, обман, лицемерие. Но Уилл не отводил взгляда, не опускал глаз, не пытался оправдаться или объяснить. Он просто стоял и принимал еë слова, впитывал их, запоминал, делал частью себя.

И тогда она шагнула вперед и обняла его.

Это было не похоже на объятия Сары – горячие, порывистые, полные любви и надежды. И не на объятия матери – теплые, защищающие, всепрощающие. Это было объятие воина – крепкое, сухое, почти грубое. Объятие того, кто говорит: "Я верю тебе, но если ты меня обманешь – я тебя убью".

– Спасибо, – прошептала она ему в плечо, так тихо, что никто, кроме него, не услышал. – Спасибо, что слушаешь. Спасибо, что пытаешься понять. Спасибо, что ты не такой, как они.

Она отстранилась так же резко, как и подошла, и уже через секунду стояла на прежнем месте, прислонившись к колонне, с видом, будто ничего не произошло. Только легкое дрожание пальцев, когда она подносила сигарету к губам, выдавало еë волнение.

– Ладно, – сказала она, выпуская струю дыма в потолок. – Поздравления закончены. Не подведите, Байерс.

Дастин и Лукас переглянулись, и на их лицах появились улыбки – облегченные, почти счастливые. Они тоже подошли, пожали Уиллу руку, хлопнули по плечу, сказали еще пару теплых слов, но Уилл уже не слышал их. Он смотрел на Макс, на еë профиль, выхваченный из полумрака языками пламени факелов, и думал о том, что она, наверное, единственный человек в этом зале, кто действительно понимает, что такое война. Не та, о которой говорят на парадах. А настоящая. Та, что идет в душе, когда ты не знаешь, кто ты и на чьей ты стороне.

– Я не подведу, – сказал он, обращаясь к ней, хотя она уже делала вид, что не слушает. – Обещаю. Я не подведу.

Макс не ответила. Но уголок еë губ чуть дрогнул, и этого было достаточно.

Уилл вышел из тени колонны и снова оказался в центре зала, ослепленный светом, оглушенный голосами, оглушенный всем, что только что произошло. На его груди блестел серебряный значок. В его голове звучали слова клятвы. В его сердце билась любовь к вампиру, которую он не мог и не хотел убивать.

Он стал охотником. Но он не стал монстром. И пока это было главным.

После того, как последние гости разошлись, последние поздравления отзвучали, а факелы в актовом зале погасли, Уилл почувствовал странную, давящую пустоту. Ему нужно было поговорить с Майком. Найти его, поймать за руку, увести в сторону, объяснить, что этот значок на груди ничего не меняет, что он все тот же Уилл, который открыл ему окно, который сказал "я люблю тебя", который позволил ему тереться о свою ногу в темноте комнаты, сбитый с толку, но не сопротивляющийся. Он должен был сказать ему, что клятва – это просто слова. Что война – это просто политика. Что они могут быть вместе, даже если весь мир против них.

Но он не успел.

Джойс возникла перед ним, сияющая, раскрасневшаяся, пахнущая духами и счастьем, и еë рука легла на его плечо с такой материнской, не терпящей возражений нежностью, что Уилл даже не попытался освободиться.

– Домой, – сказала она, и в этом слове было все – и приказ, и просьба, и обещание праздника, и надежда на то, что этот вечер станет началом чего-то хорошего, светлого, правильного. – Мы ждем тебя. Джонатан уже накрыл на стол. Будем праздновать.

Она не спрашивала, хочет ли он. Она знала, что хочет. Должен хотеть. Потому что это его день. Его триумф. Его посвящение. Он не имел права не хотеть.

Уилл бросил последний взгляд в сторону выхода, туда, где в толпе мелькнула знакомая фигура – темная, худая, ссутуленная, – но Майк уже исчез, растворился в потоке людей, будто его и не было. Только легкое дуновение холодного воздуха, ворвавшееся в открытую дверь, напоминало о том, что он был здесь. Что он смотрел. Что он видел, как Уилл дает клятву, которую не сможет нарушить, даже если захочет.

– Идем, – сказала мать, и Уилл пошел. Потому что не было сил сопротивляться. Потому что не было смысла. Потому что Майк ушел, а мать осталась.

Они шли домой молча. Джойс держала его под руку, прижималась плечом, улыбалась прохожим, которые узнавали ее, кивали, желали удачи. Весь город, казалось, вышел на улицы, чтобы отпраздновать это событие – посвящение нового отряда охотников, новой надежды, нового поколения, которое поставит точку в войне, длящейся веками. Уилл смотрел на эти лица – радостные, умиротворенные, уверенные в завтрашнем дне, – и чувствовал, как внутри него что-то сжимается, обрывается, падает в пустоту. Они не знали. Они не знали, что он, их защитник, их герой, их надежда, держит в кармане не только серебряный значок, но и память о холодных губах на своей шее. Они не знали, что он любит врага. Они не знали, что он предатель.

Их дом встретил их светом и теплом. Горели все лампы, на столе, накрытом белой скатертью, стояли тарелки с едой, бокалы, бутылки. Джонатан хлопотал на кухне, гремел посудой, что-то напевал себе под нос – в его голосе, обычно хриплом и усталом, сегодня звучали нотки праздника, почти детской радости. Он вышел навстречу, вытирая руки о полотенце, и, увидев Уилла, широко улыбнулся.

– Ну что, охотник, – сказал он, и это слово, которое еще час назад звучало в актовом зале торжественно и страшно, сейчас, в устах брата, прозвучало тепло, почти по-домашнему. – Заходи. Садись. Мы тут без тебя не начинали.

Они сели за стол втроем – мать, Джонатан, Уилл. В своих парадных костюмах, с серебряными значками на груди, они выглядели как герои военных фильмов – суровые, решительные, готовые к бою. Но глаза у них были мягкими, а улыбки – искренними. Сегодня они не были охотниками. Сегодня они были семьей.

Джойс подняла бокал – с соком, потому что за рулем, но это не имело значения. Важен был жест.

– За тебя, сын, – сказала она, и еë голос дрогнул. – За то, что ты вырос таким. За то, что ты нас не подвел. За то, что мы можем тобой гордиться. Я так горжусь, Уилл. Ты даже не представляешь.

– Мам, – начал он, но она не дала ему договорить.

– Нет, ты послушай, – она поставила бокал на стол и подалась вперед, глядя ему прямо в глаза. В еë взгляде было столько любви, столько надежды, столько веры в него, что у Уилла перехватило дыхание. – Твой отец… он бы гордился. Он бы так гордился, Уилл. Ты стал тем, кем он хотел стать. Тем, кем он не успел. Ты продолжишь его дело. Его память будет жить в тебе.

– Мам, прекрати, – Джонатан положил руку на еë плечо, сжимая, успокаивая. – Ты его сейчас расплачешь. Давайте просто поедим. Поговорим. Отдохнем.

Он прав, подумал Уилл. Он всегда прав. Давайте просто поедим. Поговорим. Отдохнем. Забудем на один вечер о том, что мир рушится. О том, что я люблю вампира. О том, что я предатель. О том, что нет выхода.

Они ели. Говорили. Смеялись. Вспоминали детство, отца, первые тренировки, первые успехи. Джойс рассказывала, как Уилл в пять лет впервые взял в руки игрушечный арбалет и отказался с ним расставаться даже на ночь. Джонатан подкалывал его, вспоминая, как тот плакал, когда упал с турника и сломал руку, но на следующий день снова полез на турник, с загипсованной конечностью, потому что "охотники не сдаются". Уилл улыбался, кивал, поддакивал, и чувствовал, как эта улыбка становится все более деревянной, все более чужой, все более ненастоящей.

Потому что внутри него было пусто. Потому что он думал о Майке. О том, как тот стоял в толпе и смотрел на него с тоской и разочарованием. О том, как он ушел, не попрощавшись. О том, что они, возможно, больше никогда не увидятся. Или увидятся, но уже как враги. Потому что он теперь охотник. А Майк – вампир. И между ними теперь – клятва, значок, мать, брат, весь этот город, весь этот мир, который не простит предательства.

– Уилл? – голос матери вырвал его из омута мыслей. – Ты с нами? Ты какой-то отстраненный.

– Все хорошо, – он выдавил улыбку, такую же фальшивую, как и все предыдущие. – Просто устал. День был долгий.

– Конечно, устал, – Джойс кивнула, понимающе, заботливо. – Ты сегодня молодец. Держался отлично. Но теперь – отдых. Сегодня ночью ты не выходишь на работу, ясно? Никаких патрулей, никаких вылазок. Только сон. Только восстановление. Завтра начнется новая жизнь, а сегодня – просто поспи.

– Хорошо, мам, – сказал Уилл, и эти слова дались ему легко, потому что они были правдой. Ему не хотелось никуда идти. Не хотелось никого убивать. Не хотелось ничего. Только лечь, закрыть глаза и забыться.

– Вот и отлично, – Джойс откинулась на спинку стула, довольно улыбаясь. Она выглядела счастливой. По-настоящему, глубоко, беззаветно счастливой. Впервые за долгое время она не боялась. Не тревожилась. Не ждала удара из темноты. Потому что еë сын стал охотником. Потому что он теперь защищён клятвой и значком. Потому что он теперь на правильной стороне.

Джонатан тоже улыбался. Он смотрел на Уилла с гордостью и любовью, и в его глазах не было ни тени сомнения. Он верил в него. Всегда верил. И Уилл знал, что никогда не сможет рассказать ему правду. Никогда не сможет признаться, что его сердце принадлежит тому, кого они должны убивать. Никогда не сможет разрушить эту иллюзию, этот хрупкий, прекрасный мир, который они построили для него.

Все было хорошо. Слишком хорошо. И это было нормально.

Так должно быть.

Уилл смотрел на свою семью – на мать, которая улыбалась и рассказывала очередную историю из его детства, на брата, который подливал ему сок и подкладывал еду на тарелку, – и чувствовал, как внутри него умирает последняя надежда. Надежда на то, что можно быть счастливым с Майком. Надежда на то, что можно любить и быть любимым, не предавая. Надежда на то, что есть другой путь.

Он хотел прекратить обман. Хотел встать, крикнуть: "Я люблю вампира! Я люблю сына женщины, которую ты ненавидишь! Я не хочу никого убивать! Я не хочу быть охотником!" Но он не мог. Потому что эти слова разрушили бы их. Потому что мать не пережила бы. Потому что Джонатан не понял бы. Потому что Сара, Эйден, все эти люди, которые верили в него, смотрели бы на него с отвращением и страхом.

Его судьба будет прекрасна с людьми. С матерью, с братом, с друзьями, с теми, кто любит его и ждет от него подвигов. С теми, кто верит, что он – герой, защитник, надежда. Он будет жить их жизнью. Дышать их воздухом. Бороться за их правду. И, может быть, со временем он поверит в неë сам. Забудет о холодных губах, о ночных встречах, о том, как Майк смотрел на него с любовью и болью. Забудет о том, что когда-то любил врага. Забудет о том, что мог выбрать другой путь.

С Майком же не будет смысла.

Никогда.

Потому что Майк – вампир. Потому что он – охотник. Потому что их миры несовместимы. Потому что любовь не победит ненависть. Потому что счастливый конец бывает только в сказках, а они живут не в сказке. Они живут в Хокинсе, где каждую ночь кто-то умирает, где каждый день кто-то клянётся уничтожить тьму, где нет места для тех, кто сомневается.

Уилл доел ужин, поблагодарил мать, обнял брата, поднялся в свою комнату. Разделся, лег на кровать, уставился в потолок. За окном шумел ветер, раскачивая голые ветви деревьев. Где-то далеко, на другом конце города, в своем убежище, сидел Майк и, наверное, смотрел на ту же луну, что и он. И, наверное, тоже думал о том, что могло бы быть, если бы они родились в другом мире. В мире, где нет ненависти. Где нет войны. Где есть только они двое и это бесконечное, холодное, прекрасное небо.

Но такого мира не существует. И никогда не существовало.

Завтра начнется новая жизнь. Без Майка. Без тайн. Без ночных встреч. Только охота. Только долг. Только война.

Он готов. Он должен быть готов.

Он будет готов.

Они сидели за длинным дубовым столом в зале ожидания совета старейшин. Помещение было мрачным, с высокими потолками и тяжелыми портьерами на окнах, сквозь которые едва пробивался тусклый свет уличных фонарей. Стены, обитые темным деревом, давили на плечи, а воздух, казалось, состоял из вековой пыли и застывших, невысказанных угроз. Здесь всегда было холодно – не физически, а как-то по-другому, глубоко, проникающе, до костей. Холод, который чувствуют только те, кто ждет приговора.

Нэнси сидела напротив Майка, откинувшись на спинку стула с видом человека, которому некуда спешить и который вообще оказался здесь случайно, по недоразумению. еë пальцы лениво барабанили по столешнице, создавая тихий, монотонный ритм, который раздражал Майка больше, чем любая открытая насмешка. На еë лице не было ни тревоги, ни волнения – только холодное, отстранённое любопытство. Будто она наблюдала за интересным, но не слишком важным экспериментом.

Майк сидел напротив, сжав кулаки под столом так, что костяшки побелели. Он чувствовал себя зверем в клетке – загнанным, беспомощным, готовым рвать зубами прутья, но понимающим, что это бесполезно. Старейшины вызовут его, когда будут готовы. До этого он может только ждать. Только сидеть здесь, в этом холодном, враждебном зале, и слушать, как Нэнси барабанит пальцами по столу.

– У тебя получилось? – спросила она наконец, и еë голос прозвучал ровно, буднично, будто она спрашивала, не забыл ли он купить хлеб.

Майк поднял на неë глаза. В его взгляде было столько усталости, столько горечи, столько невысказанной боли, что любой другой на месте Нэнси отвёл бы глаза. Но Нэнси не была "любой другой". Она смотрела прямо, не моргая, и ждала ответа, который знала заранее.

– Нет, – сказал Майк. Слово вырвалось глухо, хрипло, будто каждую букву приходилось выдирать из горла пинцетом. – Не получилось.

Нэнси молчала несколько секунд, и в этой тишине Майк слышал, как бьется его собственное сердце – то самое, которое, по идее, не должно было биться вообще. Оно колотилось где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев, напоминая о том, что он все еще способен чувствовать. И чувствовать больно.

– А я же говорила, – начала она, но Майк не дал ей закончить.

– Не смей, – рявкнул он, и его голос эхом разнёсся по пустому залу, ударился о стены, вернулся обратно, многократно усиленный. – Не смей сейчас издеваться. Не смей говорить "я же предупреждала". Не смей. Пожалуйста.

Он добавил "пожалуйста" почти неслышно, почти умоляюще, и в этом слове было столько отчаяния, что Нэнси, обычно такая непробиваемая, на секунду отвела взгляд. Она поняла. Она все поняла. Не потому, что была старшей сестрой, а потому, что сама когда-то была на его месте. Давно. В другой жизни, в другом мире, с другим человеком. Но боль не меняется. Она всегда одинаковая – тяжелая, липкая, пульсирующая.

– И не собиралась, – тихо сказала она, возвращая взгляд к брату. В еë голосе не было насмешки. Не было превосходства. Только усталое, почти материнское сожаление. – Я не собиралась издеваться, Майк. Я просто… знала, что так будет. И ты знал. Мы оба знали.

Он молчал. Потому что она была права. Он знал. Знал с самого начала, с той самой ночи, когда впервые поцеловал Уилла в его темной комнате, чувствуя, как бьется под губами горячая, живая пульсация. Знал, что это ничем хорошим не кончится. Знал, что рано или поздно ему придется выбирать – или Уилл станет вампиром, или он потеряет его навсегда. И Уилл выбрал. Не его. Не вечность. Не любовь. Он выбрал мать, брата, долг, клятву. Он выбрал быть охотником.

– Правда любишь его? – спросила Нэнси, и в этом вопросе не было сомнения. Она знала ответ. Она просто хотела услышать его от него. Чтобы он сам сказал. Чтобы сам признался. Чтобы сам назвал вещи своими именами.

Майк посмотрел на нее. Долго. Внимательно. В его взгляде не было вызова или защиты. Только усталая, безнадежная честность человека, которому нечего терять.

– Да, – сказал он, и это слово прозвучало легко, просто, будто он признавался в чем-то само собой разумеющемся. – Люблю. По-настоящему. Не так, как мы любим добычу или власть. А так, как люди… как люди любят. По-дурацки. Безрассудно. Навсегда.

Нэнси молчала. Она смотрела на брата, и в еë глазах медленно, неохотно, проступало что-то теплое. Что-то, что она прятала за маской цинизма и безразличия много десятилетий. Понимание. Сострадание. Может быть, даже зависть.

– Значит, хотя бы попробуй убедить их, – сказала она, кивнув в сторону двери, за которой, наверное, уже собрались старейшины. – У тебя есть шанс. Не большой. Почти никакого. Но есть. Попробуй.

Майк смотрел на нее, и в его глазах зажглась искра надежды – слабая, хрупкая, почти неуловимая, но живая. Он не ожидал от неë поддержки. Никогда не ожидал. Нэнси всегда была для него кем-то вроде судьи – холодной, справедливой, безжалостной. И вдруг она предлагала помощь. Не открыто, не прямо, а так – между слов, между взглядов, между молчаний. Но этого было достаточно.

– Поможешь? – спросил он, и в его голосе прозвучала почти детская надежда. Будто он снова был маленьким мальчиком, который боялся темноты и просил старшую сестру посидеть с ним, пока он не заснёт.

Нэнси усмехнулась – не зло, не насмешливо, а как-то по-своему, по-семейному, – и покачала головой.

– Это не мое дело, – сказала она, но в еë голосе не было той ледяной отстраненности, которая обычно звучала в таких словах. Скорее, усталая констатация факта. – Ты сам выбрал этот путь. Сам влюбился. Сам не смог его обратить. Сам теперь расхлебывай. Я не буду вмешиваться.

Она помолчала, потом добавила, почти неслышно:

– Но и мешать не буду.

Майк не успел ответить. Дверь в зал заседаний открылась, и на пороге появился один из старейшин – высокий, сутулый, с длинной седой бородой и глазами, которые видели столько, что, казалось, уже ничего не могли выражать, кроме вечной, всепоглощающей усталости. Он посмотрел на Майка, потом на Нэнси, потом снова на Майка.

– Входите, – сказал он, и голос его звучал глухо, будто из глубины веков. – Совет готов вас выслушать.

Майк встал. Ноги не слушались, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыло. Но он выпрямился, расправил плечи, поднял голову. Он будет говорить. Он будет убеждать. Он будет бороться за Уилла, даже если шансов нет. Даже если это безнадежно. Даже если они уже все решили без него.

Нэнси осталась сидеть.

– Я подожду здесь, – сказала она, не глядя на него. – Если что – кричи.

Майк кивнул и шагнул в дверь, за которой его ждал совет старейшин – и, возможно, приговор, который изменит все.