The Color of Death

Неделю спустя

Посвящение в охотники началось ровно в полдень. Школьный актовый зал, который еще вчера был обычным местом для линеек и скучных лекций по истории, сегодня преобразился до неузнаваемости. Тяжелые черные знамена с серебряной символикой охотничьего ордена свисали со стен, закрывая собой привычные стенды с достижениями учеников и портретами отличников. Вместо них – суровые лица основателей, их высеченные на металле профили, их имена, которые знал каждый житель Хокинса с детства. Вместо привычных ламп дневного света – факелы, настоящие, с живым огнем, чье мерцание отбрасывало на лица собравшихся причудливые, танцующие тени. Пахло воском, металлом и чем-то древним, торжественным, почти религиозным.

В центре зала, на возвышении, выстроились новообращенные. Эйден стоял слева от Уилла, его обычно бледное лицо сегодня раскраснелось от волнения, глаза блестели, губы сами собой растягивались в улыбке, которую он не мог и не хотел сдерживать. Он смотрел прямо перед собой, на Хоппера, который держал в руках тяжелую, окованную серебром книгу клятв, и, казалось, впитывал каждое слово, каждую букву, каждую запятую в этой древней, выверенной веками формуле посвящения.

Сара стояла справа. еë плечи были расправлены, подбородок высоко поднят, взгляд устремлен куда-то поверх голов собравшихся, в туманное, героическое будущее, которое она себе нарисовала. На еë лице сияла та самая улыбка – широкая, искренняя, почти вызывающая. Улыбка человека, который наконец-то дождался своего часа и готов доказать всему миру, чего он стоит. Она была прекрасна в этот момент – сильная, уверенная, неуязвимая. Дочь шерифа. Гордость семьи Хоппер. Будущая гроза вампиров.

Еще несколько новообращенных – парни и девушки из других школ города, отобранные за годы тренировок, проверенные на прочность, достойные стоять здесь, в этом священном месте, в этот священный час – замыкали шеренгу. У каждого из них на лице застыло одинаковое выражение – гордость, счастье, предвкушение. У каждого, кроме одного.

Уилл стоял между ними, и его лицо не выражало ничего. Только пустота. Только усталость. Только какая-то глубокая, въевшаяся в кожу обреченность. Он слышал, как зал аплодирует – гулко, торжественно, сотнями ладоней, которые сливались в один мощный, давящий на уши звук. Он чувствовал взгляды – сотни глаз, устремленных на него, на них, на этих новых защитников человечества, которые дадут клятву и выйдут на тропу войны. Он чувствовал запах факелов, воска, пота, духов – всего этого месива, которое составляло атмосферу праздника.

Но все это было где-то далеко. На периферии. А в центре, в фокусе его внимания, был только один человек.

Майк стоял в толпе зрителей, за колонной, чуть поодаль от остальных. Он не аплодировал. Не улыбался. Не выглядел счастливым или гордым. Он просто стоял, прислонившись плечом к холодному камню, и смотрел. Смотрел на Уилла. И в его взгляде было то, от чего у Уилла внутри все переворачивалось, сжималось, обрывалось куда-то вниз, в пустоту.

Грусть. Нет, не так. Тоска. Глубокая, бесконечная, всепоглощающая тоска. Будто Майк смотрел на что-то, что уже потерял, что никогда не вернется, что ускользает прямо сейчас, на его глазах, и он ничего не может с этим поделать. И разочарование. Не в Уилле. В себе? В мире? В этой дурацкой, жестокой, несправедливой реальности, которая заставляла их стоять по разные стороны баррикад, когда они так отчаянно хотели быть вместе?

Уилл не мог отвести взгляд. Он смотрел на Майка, и его собственное лицо ничего не выражало – только потому, что если бы он позволил себе хотя бы на секунду расслабиться, хотя бы на мгновение перестать контролировать свои черты, все бы увидели. Увидели бы, как ему больно. Как ему страшно. Как он хочет сейчас, в этот самый момент, бросить все – клятву, значок, костюм, мать, брата, весь этот проклятый город – и просто подойти к Майку, взять его за руку и уйти. Уйти туда, где нет ни охотников, ни вампиров, ни ненависти, ни войны. Просто уйти.

Но он не мог. Пути назад не было. Не было с самого начала, наверное, с того самого дня, когда он родился в семье Байерсов, когда его отец погиб от рук вампиров, когда его мать поклялась уничтожить их всех до единого. Он был охотником задолго до того, как научился ходить. Он был охотником в своей крови, в своих костях, в каждом воспоминании, в каждой слезе, пролитой над отцовской могилой.

И сейчас, стоя здесь, в этом зале, под этими знаменами, он просто ставил точку. Окончательную. Бесповоротную. Точку, после которой не будет никаких "если", "но" и "может быть".

Хоппер поднял руку, и аплодисменты стихли. Тишина в зале стала такой плотной, что, казалось, еë можно было резать ножом. Шериф, одетый в парадную форму охотничьего ордена – темный мундир с серебряными нашивками, тяжелый плащ, накинутый на плечи, – выглядел сегодня не как уставший отец семейства, а как настоящий полководец, готовящий свои войска к битве. Его голос, низкий, рокочущий, разнесся по залу, не нуждаясь в микрофонах.

– Мы собрались здесь сегодня, – начал он, и в его словах было что-то древнее, ритуальное, то, что повторялось на посвящениях сотни, может быть, тысячи лет, – чтобы принять в наши ряды новых бойцов. Тех, кто с детства готовил себя к этой минуте. Тех, кто знает цену крови и страху. Тех, кто не отступит перед лицом тьмы.

Он сделал паузу, обводя взглядом шеренгу новообращенных. Его взгляд задержался на Саре на долю секунды дольше, чем на остальных – в глазах отца мелькнула гордость, смешанная с тревогой, но он быстро взял себя в руки.

– Вы, – продолжил он, обращаясь уже непосредственно к ним, – будете клясться сегодня. Не передо мной. Не перед советом. Не перед вашими родителями. Вы будете клясться перед теми, кто пал в этой войне. Перед вашими отцами и матерями, братьями и сестрами, друзьями и наставниками, чьи жизни забрала тьма. Перед теми, кто не дожил до этого дня. Перед теми, кто отдал свои жизни, чтобы вы могли стоять здесь, живые, целые, готовые продолжить их дело.

Он поднял книгу клятв – тяжелый фолиант в кожаном переплете, с серебряными уголками, с выцветшими от времени страницами, на которых были начертаны слова, нерушимые, как сама смерть.

– Повторяйте за мной.

– Клянусь, – начал Хоппер, и его голос зазвучал еще торжественнее, еще весомее, – что отныне и навсегда моя жизнь принадлежит делу охоты.

– Клянусь, – повторили новообращенные хором. Эйден выкрикнул это слово громче всех, Сара – с особым, воинственным задором. Уилл сказал тихо, почти беззвучно, но губы его шевельнулись, выдавая движение.

– Что я не успокоюсь, пока существует хотя бы одна кровососущая тварь, угрожающая жизни невинных.

– Клянусь.

– Что я буду защищать слабых, сражаться за тех, кто не может сражаться сам, и умирать, если потребуется, ради спасения хотя бы одной человеческой души.

– Клянусь.

– Что я никогда не вступлю в союз с врагом, не заключу перемирия, не проявлю жалости к тем, кто лишен души и сердца.

Уилл почувствовал, как эти слова обжигают горло. "Кто лишен души и сердца". Майк. Они говорят о Майке. О его Майке, у которого – Уилл знал это точно – было и сердце, и душа. Может быть, даже больше, чем у многих людей, стоящих сейчас в этом зале. Но он не мог остановиться. Не мог прервать клятву. Не мог выкрикнуть правду в лицо всем этим людям, которые смотрели на него с надеждой и гордостью.

– Клянусь, – выдавил он, и это слово прозвучало хрипло, надломленно, но никто не заметил – все были слишком поглощены торжественностью момента.

Хоппер продолжал читать клятву – длинную, витиеватую, полную древних оборотов и архаичных слов. О верности ордену, о беспрекословном подчинении совету, о готовности в любой момент выступить в поход, о том, что личные интересы отныне не имеют значения – только дело, только война, только победа.

Новообращенные повторяли. Их голоса сливались в единый гул, торжественный и пугающий. Сара и Эйден светились счастьем – они ждали этого момента всю жизнь, они были рождены для этого, они наконец-то стали теми, кем всегда должны были стать. А Уилл стоял между ними, чужой, потерянный, и чувствовал, как с каждым произнесенным словом от него отрывается еще один кусок. Тот самый кусок, который принадлежал Майку. Тот самый, который он так отчаянно пытался сохранить.

Он смотрел на Майка в толпе. Майк не отводил взгляда. Его лицо не изменилось – все та же тоска, все то же разочарование, все та же тихая, безнадежная боль. Но Уилл видел больше. Он видел, как побелели костяшки его пальцев, вцепившихся в колонну. Видел, как напряжены мышцы его челюсти. Видел, как он буквально заставляет себя стоять на месте, не двигаться, не вмешиваться, не разрушать этот фарш, который они оба называли своей жизнью.

– …и да поможет мне тот, кто выше нас всех, – закончил Хоппер, закрывая книгу. – С этого момента вы – охотники. Полноправные члены ордена. Носите это звание с честью.

Зал взорвался аплодисментами. Кто-то кричал, кто-то свистел, кто-то плакал от умиления. Родители бросались к своим детям, обнимали их, целовали, вешали на грудь серебряные значки – символ нового статуса, новой жизни, новой ответственности.

Джойс подошла к Уиллу. Она шла сквозь толпу, расталкивая локтями других родителей, и на еë лице сияла такая гордость, такая любовь, такая надежда, что у Уилла сердце разрывалось. Она выглядела счастливой. Впервые за долгое время – по-настоящему, глубоко, беззаветно счастливой.

– Сынок, – сказала она, и голос еë дрожал от волнения. – Я так тобой горжусь.

Она подняла руки и осторожно, почти торжественно, закрепила на груди Уилла серебряный значок охотника – маленький круглый медальон с выгравированным символом ордена, перечеркнутым клыком, с обратной стороны – имя, дата посвящения, номер партии. Значок был тяжелым – не столько металлом, сколько значением, которое он нес.

– Мам, – начал Уилл, но она не дала ему договорить.

Она отстранилась на шаг, любуясь им, рассматривая его парадный костюм охотника – темно-синий, почти черный, с серебряными нашивками на рукавах, с поясом, на котором уже крепилась кобура для оружия. Он выглядел взрослым. Выглядел сильным. Выглядел тем, кем она всегда хотела его видеть.

– Твой отец бы гордился, – тихо сказала она, и в еë глазах блеснули слезы. – Он бы так гордился тобой, Уилл. Ты даже не представляешь.

А потом она шагнула вперед и обняла его. Крепко, по-матерински, прижимая к себе, вжимая в свое тепло, в свой запах, в свою любовь. Уилл стоял, не в силах пошевелиться, не в силах ответить на объятие, не в силах выдавить из себя ни слова. Потому что если бы он сейчас заговорил, если бы попытался что-то сказать – он бы закричал. Или заплакал. Или признался во всем. Разрушил бы этот момент, эту иллюзию, этот хрупкий, прекрасный мир, который мать строила для него всю жизнь.

– Люблю тебя, – прошептала Джойс ему в плечо. – Ты станешь прекрасным охотником. Я знаю. Я всегда знала.

Она отстранилась, улыбнулась ему сквозь слезы, поправила значок на его груди, одернула воротник мундира. И ушла – к другим родителям, к другим новообращенным, к своему счастью, которое она так долго ждала.

Уилл остался стоять на месте. Он смотрел ей вслед, и в голове его было пусто и шумно одновременно. А потом его взгляд снова метнулся в толпу. К колонне. К Майку.

Майк все еще стоял там. Все еще смотрел. Но теперь в его взгляде не было ни грусти, ни разочарования. Только принятие. Только какая-то тихая, страшная покорность судьбе. Будто он знал, что это произойдет. Будто он готовился к этому с самого начала. Будто он всегда знал, что Уилл выберет не его.

Уилл хотел крикнуть. Хотел броситься к нему, схватить за руку, объяснить, что он не выбирал, что его просто поставили перед фактом, что у него не было выхода, что он не хотел, что он...

Но он не сделал ни шага. Потому что пути назад не было. Точка невозврата пройдена. Он стал охотником. А Майк – вампиром. И между ними теперь – клятва, значок, мать, брат, Сара, Эйден, весь этот зал, весь этот город, весь этот мир.

Уилл опустил взгляд на значок, серебряный, холодный, тяжелый. Потом снова поднял глаза на Майка.

Майк улыбнулся. Криво, грустно, безнадежно. Развернулся и пошел к выходу, растворяясь в толпе, исчезая за тяжелыми дверями актового зала.

Уилл смотрел ему вслед, и чувствовал, как внутри, под серебряным значком, под клятвой, под мундиром, под всей этой тяжестью, которую он сам на себя надел, умирает что-то важное. Что-то, без чего он не сможет жить. Что-то, что он только начал узнавать.

Зал гудел, аплодировал, поздравлял. Кто-то хлопнул Уилла по плечу, кто-то пожал руку, кто-то сказал что-то ободряющее. Он не слышал. Он смотрел на дверь, за которой исчез Майк, и думал о том, что только что потерял.

А на его груди блестел новенький серебряный значок охотника, и это был самый тяжелый металл, который он когда-либо носил.

Сара подлетела к Уиллу с такой скоростью, будто за ней гнались все вампиры Хокинса разом. Она не бежала – она парила над полом, расталкивая локтями замешкавшихся родителей и новообращенных, не глядя, на кого натыкается, не извиняясь, не замечая ничего вокруг. Только Уилл. Только он существовал для неë в этот момент.

Она обхватила его сзади, прижавшись грудью к его спине, обвив руками его талию, уткнувшись носом куда-то между лопаток. еë пальцы вцепились в ткань его парадного мундира, будто она боялась, что он сейчас исчезнет, растворится, как дым, как все эти годы, когда он был рядом, но не совсем. Не так, как ей хотелось.

– Уилл! – выдохнула она, и в этом выдохе было столько счастья, столько облегчения, столько любви, что, казалось, воздух вокруг них нагрелся на несколько градусов. – Ты это сделал! Ты стал охотником! Мы стали охотниками! Понимаешь? Мы!

Она говорила громко, почти кричала, перекрывая гул зала, и еë голос звенел, как колокольчик, как праздничный фанфар, как сама радость, воплотившаяся в звук. еë щеки раскраснелись, глаза блестели, волосы растрепались – она была прекрасна в своем счастье, в своей безудержной, почти детской радости.

Уилл замер. Только что он смотрел на Майка – на его уходящую фигуру, на его грустную, безнадежную улыбку, на то, как он растворяется в толпе, исчезает за тяжелыми дверями актового зала. И внутри у него все обрывалось, падало в пустоту, разбивалось на тысячи осколков. А теперь – тепло Сариного тела, еë руки, обхватившие его, еë голос, такой живой, такой настоящий, такой полный жизни, которой у Майка никогда не будет.

На секунду – всего на одну короткую, украденную у отчаяния секунду – он забыл о Майке. Забыл о его тоске, о его разочаровании, о его уходе. Забыл о том, что только что потерял. Он просто стоял, чувствуя Сарино тепло, Сарину радость, Сарину любовь, и это было так просто, так понятно, так по-человечески, что у него на миг закружилась голова.

– Сара, – сказал он, и его голос прозвучал хрипло, надломленно, но она, кажется, не заметила – или не придала значения, списав на волнение. – Ты… ты меня задушишь.

– Не задушу, – отозвалась она, но хватку чуть ослабила, позволяя ему дышать. Она не отпустила его, просто чуть отстранилась, скользнув руками с его талии на плечи, и теперь стояла сбоку, заглядывая в лицо снизу вверх. – Просто я так счастлива, Уилл. Ты даже не представляешь, как я счастлива. Мы столько лет к этому шли, столько тренировались, столько падали, вставали, снова падали… И вот мы здесь. Охотники. Настоящие. С клятвой, со значками, с правом выходить в ночь и защищать людей.

Она говорила, говорила, говорила, не замолкая ни на секунду, будто боялась, что если остановится – то исчезнет это чувство, этот момент, это счастье. еë глаза сияли, на щеках горел румянец, губы сами собой растягивались в улыбке, которую она не могла и не хотела сдерживать.

– Я так тобой горжусь, – продолжала она, и в еë голосе появились новые нотки – более тихие, более интимные, предназначенные только для него. – Ты всегда был самым сильным среди нас. Не физически – нет, Эйден, наверное, сильнее, да и я… – она усмехнулась, – но внутри. У тебя внутри столько силы, Уилл. Столько. Ты даже не знаешь. Ты прошел через такое, через что многие не прошли бы. А ты здесь. Стоишь. Улыбаешься. Ну, почти улыбаешься.

Она коснулась пальцами его подбородка, приподнимая, будто хотела заставить его улыбнуться шире. Уилл позволил – не потому, что хотел, а потому, что не было сил сопротивляться. Его губы дрогнули, сложились в подобие улыбки, и Сара восприняла это как приглашение продолжать.

– Уилл, – сказала она, и голос еë стал еще тише, еще серьезнее. Она оглянулась по сторонам – вокруг было полно людей, но они, казалось, не обращали на них внимания, поглощенные своими поздравлениями, своими объятиями, своим счастьем. – Мне нужно тебе кое-что сказать. Я хотела сказать это давно, но все боялась, все ждала подходящего момента. А теперь… теперь, когда мы стали охотниками, когда мы оба здесь, живые, здоровые, вместе… я поняла, что больше не могу ждать.

Уилл напрягся. Он знал, что она скажет. Он видел это по еë глазам, по тому, как она смотрит на него, как еë пальцы дрожат на его плечах, как она кусает губы, подбирая слова. Он знал, и он боялся этого. Боялся не потому, что не хотел слышать. А потому, что не знал, что ответить.

– Сара, – начал он, пытаясь остановить ее, но она не дала ему договорить.

– Я люблю тебя, Уилл, – выпалила она, и слова эти прозвучали громко, отчетливо, на весь зал – или только ему так показалось. – Не как друга. Не как брата. Не как напарника по тренировкам. А по-настоящему. Так, что сердце болит, когда тебя нет рядом. Так, что ночью не спится, потому что я думаю о тебе. Так, что я готова…

Она не договорила.

Потому что в этот момент на них налетела толпа.

Одноклассники Уилла – те, с кем он сидел за одной партой, но никогда не обменивался больше чем парой слов, те, кто всегда проходил мимо, не замечая его, те, кто, возможно, даже не знал, как его зовут, – вдруг выросли из ниоткуда, окружили их плотным кольцом, оттесняя Сару, размыкая еë руки, сжимавшие плечи Уилла.

– Байерс! – заорал какой-то парень из параллельного класса, хлопая Уилла по спине так сильно, что тот едва не упал. – Поздравляю, чувак! Мы смотрели церемонию – это было мощно!

– Да, реально мощно, – подхватила девушка, которую Уилл видел впервые в жизни, но которая говорила с ним так, будто они дружили с детства. – Я всегда знала, что ты станешь охотником. Ты какой-то… особенный.

– Мы, конечно, не очень дружим, – признался еще один парень, почесывая затылок. – Типа, вообще не дружим. Я даже не уверен, что мы когда-нибудь разговаривали. Но сегодня… сегодня я реально горжусь тобой. Понимаешь? Ты представляешь нас, нашу школу, наших общих знакомых. И это… это круто.

Они говорили наперебой, перебивая друг друга, хлопая Уилла по плечам, по спине, по рукам, тряся его ладонь, обнимая – кто-то по-дружески, кто-то порывисто, кто-то смущенно, будто не зная, как правильно выражать эмоции, которые переполняли их. Они были громкими, шумными, неловкими – и в этой неловкости было что-то трогательное, почти детское.

Уилл стоял в центре этой толпы, оглушенный, растерянный, сбитый с толку. Он не знал этих людей. Он никогда с ними не разговаривал. Он даже имен их не помнил. А они обнимали его, поздравляли, говорили, что гордятся им, что он герой, что он защитник, что он – их надежда.

Вахта, подумал он. Вот это вахта.

– Спасибо, – выдавил он, не зная, что еще сказать. – Я… спасибо. Правда.

– Не за что, Байерс! – кто-то хлопнул его по плечу еще раз, и Уилл почувствовал, как его тело начинает ныть от всех этих дружеских, но слишком сильных прикосновений. – Ты молодец. Мы за тебя болеем. Если что – обращайся. Ну, не знаю, если помощь нужна будет, или просто поговорить… Мы рядом.

– Ага, – поддакнул другой. – Мы хоть и не очень дружим, но ты наш. Ты из нашей школы. Ты – наш охотник. Это много значит.

Они еще что-то говорили, еще что-то объясняли, но Уилл уже не слышал. Он смотрел поверх их голов, туда, где за колонной, у выхода, только что стоял Майк. Там было пусто. Только темный дверной проем, только холодный свет из коридора, только тени, пляшущие на полу.

Сара, которую толпа оттеснила куда-то в сторону, стояла теперь у своей компании одноклассников – тех, с кем она дружила, с кем смеялась, с кем делилась секретами. Кто-то что-то говорил ей, кто-то обнимал, кто-то поздравлял. Она улыбалась – механически, на автомате, – и кивала, и что-то отвечала, но взгляд еë был устремлен на Уилла, на эту толпу, окружившую его, на то, как легко, как естественно эти незнакомые люди вливаются в его жизнь, оттесняя ее, отодвигая на второй план, делая ненужной.

Господи, подумала она, опустошенно, беззлобно, почти устало. На что я рассчитывала?

Она рассчитывала на момент. На тишину. На то, что они останутся вдвоем – она и он, – и она скажет эти слова, и он услышит их, и ответит, и все изменится. Но реальность оказалась другой – громкой, шумной, полной людей, которые лезли в их пространство, не спрашивая разрешения, не замечая, что они не одни, что между ними происходит что-то важное.

Она смотрела, как Уилл улыбается этим незнакомцам – не так, как улыбался бы ей, не так, как улыбался бы Майку, – а вежливо, отстраненно, будто исполняя обязанность. И чувствовала, как внутри неë медленно умирает надежда. Та самая, которую она лелеяла годами. Та самая, которая заставляла еë просыпаться по утрам и идти на тренировки, несмотря на боль и усталость. Та самая, которая шептала ей по ночам: "Он твой. Просто подожди. Просто будь рядом. Он поймет".

Он не понял. Или не захотел. Или не успел, потому что эта толпа, эти люди, эти дурацкие поздравления украли у неë тот единственный момент, который она так долго ждала.

– Сара, ты в порядке? – спросила еë подруга, та, с которой они сидели за одной партой, делились ланчем, сплетничали про учителей. – Ты какая-то бледная.