The Color of Death

Уилл посмотрел на него. В предрассветных сумерках лицо вампира казалось почти человеческим.

– Уходи, – тихо сказал он. – Пока мать не проснулась.

Майк кивнул и растворился в светлеющем небе, как дым. Уилл закрыл окно, задернул шторы и рухнул на кровать, глядя в потолок. Перед глазами все еще стоял город с высоты, звезды, лунный свет. И эти глаза, смотревшие на него с такой... нежностью.

Это бред, — подумал он, засыпая. — Просто бред.

Но в груди, там, где билось его уставшее сердце, теплилось что-то, чему он пока боялся дать имя.

ТА ЖЕ НОЧЬ. "ДОМ" МАЙКА

Майк влетел в свое убежище через разбитое окно на верхнем этаже заброшенного склада, даже не пытаясь скрыть эмоции. Движения его были легкими, почти танцующими, он не шел, он парил над грудой мусора и ржавых конструкций, которыми был завален пол. Впервые за долгие десятилетия его холодное, мертвое сердце, казалось, пыталось вспомнить, как это – биться. Впервые за всю его бессмертную жизнь он чувствовал не голод, не ярость, не презрение к окружающим, а что-то настолько теплое и светлое, что сам пугался этого ощущения.

Уилл улыбнулся. Ему. Там, на башне, на головокружительной высоте, глядя на раскинувшийся внизу город, Уилл улыбнулся. Не той вымученной, напряженной улыбкой, которую Майк видел у него в школе, когда тот пытался казаться нормальным среди одноклассников. Это была настоящая, искренняя, чистая улыбка, озарившая его лицо, словно солнце, пробившееся сквозь тучи.

А потом, когда их взгляды встретились... Майк готов был поклясться чем угодно, что в этот момент между ними проскочила искра. Настоящая, живая, пульсирующая. Уилл смотрел на него не как на врага, не как на чудовище, не как на угрозу. Он смотрел как на... Майк боялся даже мысленно произнести это слово, но оно само вертелось на языке. Как на кого-то близкого. Кого-то важного.

И когда он потянулся к нему, когда расстояние между их губами сократилось до нескольких миллиметров – да, Уилл отстранился. Да, испугался. Но он ведь почти позволил! Почти! Это было важнее любой победы, любой охоты, любого количества выпитой крови. Это значило, что стена между ними начала рушиться. Что у него есть шанс.

Майк опустился на пол, прямо на груду старых тряпок, и позволил себе просто сидеть и вспоминать. Выражение лица Уилла, когда тот впервые увидел город с высоты. Его распахнутые глаза, в которых отражались тысячи огней. Легкий румянец, выступивший на бледных от ночного холода щеках. Ту самую улыбку. А потом момент на башне, когда ветер играл их волосами, а луна освещала двоих, застывших в нерешительности.

Он улыбнулся сам себе, откинув голову назад и глядя в темный, затянутый паутиной потолок склада. В голове крутились планы, мечты, надежды. Может быть, через неделю он снова позовет его гулять. Может быть, Уилл согласится. Может быть, в следующий раз он не отвернется. Может быть...

– Ну надо же, – раздался насмешливый, до боли знакомый голос из темноты. – Какая трогательная картина. Вампир, мечтающий о человеке. Прямо как в дешевых романах для домохозяек.

Майк замер. Все мышцы его тела мгновенно напряглись, превратив расслабленную позу в готовую к прыжку стойку хищника. Радость, тепло, надежда, все это схлопнулось в ледяной, колючий ком где-то в глубине груди, вытесненное холодным, расчетливым инстинктом выживания.

Он медленно поднял голову и посмотрел в сторону старого кресла. Она сидела там.

Нэнси. Его старшая сестра.

Майк смотрел на нее и чувствовал, как внутри поднимается целый ураган эмоций, большинство из которых были далеки от родственной любви. Нэнси ничуть не изменилась за те десятилетия, что они не виделись. Все те же длинные, густые, каштановые как шоколад волосы, тяжелой волной спадающие на плечи и спину. Все те же острые, хищные, словно выточенные из мрамора скулы, придающие ее лицу выражение вечной, брезгливой насмешки. Все тот же ледяной, пронизывающий насквозь взгляд рубиновых глаз, в которых никогда не было ни тепла, ни сострадания, ни даже простого любопытства, только холодная, расчетливая оценка. Нэнси всегда умела сохранять внешность. В отличие от многих других вампиров, которые со временем становились неряшливыми, переставали следить за собой, погружаясь в животное существование, она оставалась безупречной. Как статуя. Как оживший кошмар в человеческом обличье.

– Нэнси, – выдохнул Майк, медленно поднимаясь на ноги. В его голосе не было ни капли радости от встречи. Только глухое, давно забытое, но всплывшее сейчас напряжение пополам с тяжелой, многолетней неприязнью. – Что ты здесь делаешь?

– Что я здесь делаю? – переспросила Нэнси, и ее тонкие, идеально очерченные губы растянулись в улыбке. В этой улыбке не было ни капли теплоты – только насмешка, превосходство и что-то еще, отдаленно напоминающее голод. – Соскучилась по братику, Майк. Решила проведать. Узнать, как поживает мой единственный родственник в этом забытом богами и людьми захолустье.

Она изящным, отточенным движением поправила рукав пиджака, будто стряхивая несуществующую пылинку.

– Заодно посмотреть, чем это ты тут занимаешься последние... сколько? Полгода? Год? Я слышала кое-какие слухи. До Европы доходят, знаешь ли, даже такие незначительные новости из американской глубинки. Говорят, мой младший брат завел себе игрушку. Человека.

Последнее слово она произнесла с таким нескрываемым, ледяным презрением, будто речь шла о таракане, случайно заползшем в ее идеально чистый дом. Будто само существование людей было оскорблением для нее.

– Это не твое дело, – холодно ответил Майк, скрещивая руки на груди. Он старался, чтобы голос звучал ровно и уверенно, но где-то в глубине души уже зашевелился знакомый, липкий страх. Страх перед старшей сестрой, который он помнил еще с тех времен, когда они оба были молоды. – Мои дела тебя не касаются, Нэнси. Убирайся.

– О, касаются, – Нэнси медленно, с грацией крупной хищницы, поднялась с кресла. Каждое ее движение было выверенным, плавным, завораживающе опасным. Она приближалась к нему не спеша, смакуя каждый шаг, и Майк, несмотря на всю свою силу и возраст, почувствовал, как по спине пробегают знакомые с детства мурашки. – Когда мой младший брат, последний из нашей семьи, единственный, кто у меня остался, начинает вести себя как сопливый человеческий подросток, бегая за каким-то мальчишкой, забывая о своем происхождении, о своем долге, о своей природе... это становится моим делом. Семейным делом.

Она остановилась в полуметре от него, и теперь Майк видел каждую деталь ее лица: безупречную, фарфоровую кожу, ни единой морщинки, ни единого изъяна, темные глаза, в которых плясали отблески далеких пожаров, тонкие ноздри, слегка раздувающиеся, будто она принюхивалась к нему, к его запаху, к его эмоциям.

– Скажи мне, Майк, – она наклонила голову, и длинные волосы скользнули по плечу, тяжелые и блестящие, как змеи. – Долго ты еще будешь за ним бегать? Месяц? Год? Десятилетие? Пока он не состарится и не умрет, а ты останешься таким же, как сейчас, с разбитым сердцем и пустыми руками? Или хочешь повторить судьбу матери?

Майк дернулся, будто его ударили. Мать. Самый больной, самый запретный, самый глубокий шрам в их семейной истории. То слово, которое никогда не произносилось вслух, то воспоминание, которое он пытался похоронить на самом дне души, но которое каждую ночь, каждую минуту одиночества всплывало наружу, отравляя все своим ядом.

– Не смей, – процедил он сквозь зубы, и его голос дрогнул, выдавая всю глубину боли. – Не смей говорить о матери. Это не имеет никакого отношения...

– Не имеет? – перебила Нэнси, и ее голос зазвенел сталью, врезаясь в тишину склада, как лезвие ножа. В еë глазах вспыхнул красноватый огонек – первый признак того, что даже ее ледяное самообладание дает трещину. – Мать тоже думала, что нашла "особенного" человека. Ту женщину. Джойс. Она тоже смотрела на нее такими же щенячьими глазами, как ты сейчас на своего Уилла. Думала, что любовь победит все. Думала, что сможет переделать человеческую сущность, что её примут такой, какая она есть, несмотря на клыки, несмотря на жажду крови, несмотря на всю нашу природу.

Нэнси сделала шаг вперед, и теперь между ними не осталось расстояния. Майк чувствовал её холодное дыхание, видел каждую пульсирующую жилку под ее прозрачной кожей.

– И чем это кончилось, Майк? Чем кончилась её великая любовь? Ты помнишь? Или ты вычеркнул это из памяти, как и многое другое?

Майк молчал. Он стоял, сжав кулаки так, что ногти впивались в ладони, оставляя глубокие, быстро заживающие ранки. Он помнил.

Он помнил, как мать говорила о Джойс. О молодой, отчаянной, дерзкой женщине, которая не боялась смотреть в глаза монстрам. О том, как мать, древняя, могущественная вампирша, прожившая не одно столетие, вдруг почувствовала что-то, чего не чувствовала никогда: не голод, не жажду власти, а простое, человеческое, теплое чувство. Любовь.

И он помнил, чем это кончилось.

Она оставалась той же Карен. Но внутри она была сломлена настолько, что до сих пор, спустя десятилетия, скрывается где то в глухих лесах, боясь даже приближаться к месту, где живет её бывшая любовь. Она стала тенью, призраком, существом, которое боится собственных чувств, потому что однажды они чуть не уничтожили её.

– Мать ошиблась в человеке, – тихо сказал Майк, и в его голосе не было прежней уверенности. Только глухая, надломленная боль. – Но Уилл – не Джойс. Он другой. Я чувствую это. Его кровь... она поет мне о том, что он понимает. Что в нем есть та же тьма, что и во мне. Он не предаст.

– Другой? – Нэнси рассмеялась, и в этом смехе не было ни капли веселья. Только горькая, ядовитая ирония, накопленная за долгие годы наблюдения за человеческой природой. – Он сын Джойс, Майк! Её плоть и кровь! Та же самая кровь течёт в его жилах, что и в той женщине, которая чуть не уничтожила нашу семью, которая разбила сердце нашей матери, которая превратила её в жалкое подобие того, кем она была!

Она схватила его за плечи, и её пальцы впились в него с нечеловеческой силой, оставляя синяки, которые заживут через несколько минут, но боль от которых останется надолго.

– Ты думаешь, он простит тебе, кто ты есть? Думаешь, его мать, эта охотница, не вдолбила в него с пеленок ненависть к нам? Не научила видеть в нас только чудовищ, только тварей, только угрозу, которую нужно уничтожить? Ты для него – информационная игрушка, Майк. Не больше. Способ самоутвердиться, проверить границы дозволенного, пощекотать нервы запретными ощущениями. А когда он наиграется – или когда мамочка узнает, чем он занимается по ночам – он тебя предаст. Так же, как его мать предала нашу.

– Заткнись! – рявкнул Майк, и его голос эхом разнесся по пустому складу, отражаясь от стен, от металлических балок под потолком, от груды ржавого хлама в углу. Глаза его вспыхнули ярко-красным светом, осветив темноту кровавым заревом, клыки удлинились, прорывая десны, лицо исказилось гримасой ярости и боли. – Ты ничего не знаешь! Ты не видела его, не чувствовала его кровь, не слышала, как бьется его сердце, когда он рядом со мной! Ты не была там, на башне, когда он смотрел на город и улыбался! Мне! Он улыбался мне, Нэнси! Понимаешь?!

Нэнси не отступила ни на шаг. Она стояла перед ним, глядя на его трансформацию с холодным, почти научным интересом, будто изучала редкое, любопытное насекомое. Ни страха, ни уважения, ни даже простого понимания – только этот ледяной, оценивающий взгляд.

– О, я видела, – сказала она тихо, и в ее голосе не было ни ярости, ни страха. Только ледяная, пробирающая до костей уверенность. – Я наблюдала за вами сегодня. Весь вечер. Как ты тащил его на эту дурацкую башню, рискуя попасться на глаза патрульным. Как ты смотрел на него, пока он пялился на огни. Как он смотрел на тебя. Очень трогательно. Прямо как в тех дешевых фильмах, которые люди снимают про нашу братию, пытаясь сделать из нас романтических героев.

Она отпустила его плечи и отошла на шаг, давая ему пространство, но не сводя с него глаз.

– Но скажи мне, братец, – продолжила она, и в ее голосе появились новые нотки — вкрадчивые, опасные, как змеиное шипение. – Что скажет твой Уилл, когда узнает твою фамилию?

Майк замер. Весь его гнев, вся его ярость, весь адреналин – все схлопнулось в одну точку, в ледяной, пульсирующий ком ужаса где-то в солнечном сплетении. Краснота в глазах погасла, клыки втянулись обратно, лицо приняло обычное, человеческое выражение – только смертельная бледность выдавала его состояние.

Нэнси заметила эту реакцию и удовлетворенно улыбнулась. Она попала точно в цель.

– Когда он поймет, что ты – сын той самой вампирши, из за которой его мать ненавидит всех нас лютой, нечеловеческой ненавистью? – продолжила она, вбивая слова, как серебряные гвозди в крышку гроба. – Той, что посмела полюбить Джойс, а потом, по версии твоего мальчика, наверняка, "чуть не убила ее", "едва не уничтожила", "хотела обратить насильно"? Думаешь, он обрадуется такому родству?

Майк молчал, и его молчание было красноречивее любых слов.

– Или испугается? – Нэнси сделала круг вокруг него, медленно, грациозно, как хищник, изучающий добычу. — Задрожит от ужаса, представив, что в его жилах течет кровь, к которой прикасалась та, кого его мать считает исчадием ада? Что он сам, пусть и не по своей воле, оказался связан с семьей, которую Джойс поклялась уничтожить?

Она остановилась прямо у него за спиной, и Майк чувствовал ее дыхание на своем затылке – холодное, ровное, пугающее.

– Или, может быть, побежит рассказывать мамочке, какой у нее появился "особенный" знакомый? – прошептала Нэнси ему прямо в ухо. – Поделится с ней своими ночными приключениями, расскажет про вампира, который водит его на башни и показывает звезды? А мамочка, услышав фамилию, сразу все поймет? И придет сюда? С серебром, с медью, с той самой ненавистью, которую копила все эти годы?

– Он не расскажет, – выдавил Майк, но его голос прозвучал глухо, неуверенно, жалко даже для него самого. В нем не было той железной убежденности, с которой он говорил всего несколько минут назад.

– Не расскажет? – Нэнси рассмеялась, и этот смех, тихий и злой, прозвучал страшнее любого крика. – Ты так веришь ему? Слепо, безоглядно, как щенок, который лижет руку хозяина даже после того, как его пнули? А вот я нет. Я видела достаточно людей за свою долгую жизнь, чтобы знать: они предают. Всегда. Это заложено в их природе, в их ДНК, в их жалкой, короткой, никчемной сущности.

Она снова оказалась перед ним, заглядывая в глаза.

– Особенно когда дело касается их семей, их драгоценных матерей и братьев. Для них семья – это святое, это выше любых чувств, выше любой привязанности, выше любой, даже самой сильной, любви. Ты для него – чудовище, Майк. Интересное, притягательное, загадочное, но чудовище. Экзотический зверек, с которым можно поиграть, но которого никогда не приведут в дом.

Она протянула руку и почти ласково провела холодными пальцами по его щеке. Майк вздрогнул от этого прикосновения, но не отшатнулся.

– И как только встанет реальный выбор – между тобой и его семьей, между тайной и правдой, между запретными ночными прогулками и уютным домашним теплом... ты знаешь, что он выберет. Сотни лет истории наших с людьми отношений доказывают это снова и снова. Мы для них – всегда другие. Всегда чужие. Всегда те, кого в конечном счете предадут.

Майк молчал. Он стоял, опустив голову, глядя в пол, на пыль и ржавчину, покрывающие бетон. Каждое слово сестры впивалось в него, острое и болезненное, как серебряный клинок, пронзающий вампирскую плоть. Он хотел возразить, хотел крикнуть, что она ошибается, что Уилл другой, что эта ночь на башне, эта улыбка, тот взгляд – они что то значили, они не могли не значить. Но слова застревали в горле, комом вставали поперек дыхания, потому что где-то в самой глубине души, в том темном, потаенном уголке, где жил страх, он знал: она может быть права. Она, прожившая столько же, сколько и он, а может и больше, видевшая столько же предательств, сколько звезд на небе, она знает людей лучше.

– Я прилетела издалека, – сменила тему Нэнси, отворачиваясь и возвращаясь к креслу. Ее голос снова стал спокойным, деловым, будто и не было только что этой эмоциональной сцены. Она грациозно опустилась в продавленное сиденье, закинув ногу на ногу, и теперь напоминала не хищницу, а светскую львицу, случайно занесенную в эту дыру. – Иммигрировала, так сказать. В этой стране, кажется, так принято говорить? Устала от европейской рутины. От этих вечных клановых разборок, от старых обид, от замшелых традиций, которые никто не смеет нарушать.

Она поправила идеально сверкающим красный кулон на шее и стряхнула несуществующую пылинку с рукава.

– Здесь, говорят, хорошая охота. Много диких сородичей, которые не признают никаких законов и творят что хотят. Мало порядка, мало контроля. И люди здесь... другие. Проще, наивнее, доверчивее. Идеальная среда для того, кто устал от европейской цивилизованности и хочет немного... развлечься.

Она посмотрела на Майка долгим, изучающим взглядом.

– Так что я решила попробовать. Пожить немного в этом вашем Хокинсе, подышать местным воздухом, поохотиться на свежих территориях. Заодно и за братиком присмотреть, чтобы не наделал глупостей.

– Так охоться, – огрызнулся Майк, поднимая голову. В его глазах снова загорелся вызов, хотя внутри все еще саднило от ее слов. – Охоться, развлекайся, живи где хочешь. Мне плевать. Но в мои дела не лезь. Мои отношения с Уиллом тебя не касаются.

– О, я и буду охотиться, – улыбнулась Нэнси, и в этой улыбке читалось обещание долгих, кровавых ночей. – Не сомневайся. Я уже присмотрела несколько интересных мест и несколько интересных людей. Но и за тобой тоже присмотрю. По семейному. Знаешь, как говорят люди? Семья – это главное. Семья должна держаться вместе, особенно когда кому-то из ее членов грозит опасность.

Нэнси отошла от него, готовясь уходить.

– И когда твой мальчик тебя предаст, а он предаст, Майк, можешь не сомневаться, это лишь вопрос времени, я буду рядом. Чтобы подстраховать. Чтобы вытащить тебя из той ямы, в которую ты сам себя загонишь своей слепой верой в человеческую порядочность. Или чтобы просто сказать: "Я же говорила". Потому что старшая сестра всегда права. Это тоже, кажется, человеческая поговорка.

Она направилась к разбитому окну, через которое влетел Майк, но на полпути обернулась. Лунный свет падал на ее лицо, делая его еще более бледным, еще более прекрасным, еще более пугающим.

– И еще, Майк, – сказала она, и в ее голосе впервые за весь разговор появилось что-то похожее на искреннее беспокойство. — Подумай вот о чем. Серьезно подумай. Если Джойс узнает, что сын женщины, которую она ненавидит всей душой, которую она поклялась уничтожить при первой же возможности, крутится вокруг ее младшего сына... что она сделает?

Майк молчал, чувствуя, как ледяные пальцы страха снова сжимают сердце.

Она исчезла в ночи, даже не попрощавшись, просто растворившись в темноте за окном, будто ее и не было. Только легкий ветерок, ворвавшийся в разбитое окно, напоминал о том, что разговор был реальностью, а не кошмарным сном.

Майк остался один. Совсем один в пустом, холодном, продуваемом всеми ветрами складе, среди теней, пыли и ржавого металла. Он медленно опустился на пол, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза.

Счастье, которое он чувствовал всего несколько минут назад, радость от улыбки Уилла, от их почти состоявшегося поцелуя, от той хрупкой, тонкой нити понимания, которая протянулась между ними на башне – все это испарилось без следа, оставив после себя только липкий, выматывающий, всепоглощающий страх.

Страх за Уилла. За себя. За то, что может случиться, если правда выплывет наружу.

Он думал о нём. О его улыбке, озарившей ночь. О его глазах, в которых отражались огни города. О том моменте, когда их лица были так близко, что Майк чувствовал тепло его дыхания.

И о словах Нэнси, которые теперь, как заноза, как осиновый кол, засели в мозгу, пульсируя болью при каждой мысли: "Что скажет твой Уилл, когда узнает твою фамилию?"

Он не знал ответа. И это незнание, эта неизвестность, эта черная дыра вместо уверенности была самым страшным, что он когда-либо испытывал за всю свою долгую, бессмертную жизнь. Он посмотрел на свой красный кулон на шее и немного сжал его пальцами.

– Он не расскажет, он поймëт...он – На самом деле теперь даже Майк не был уверен в своих же словах.