The Color of Death

ХОКИНС. 2008 год

Хокинс не город. Хокинс – крепость, выросшая посреди ненавести и жестокости как со стороны людей, так и вампиров. Свет солнца почти не касался его, что делает это всë ещё более мрачным. Это началось с восстания 1989. Именно в тот год всë превратилось во мрак. Что же тогда произошло? Скоро узнаете

Город физически разделен на зоны. Старый центр, он же Цитадель, обнесён двадцатифутовой бетонной Стеной с интегрированной медной сеткой – древний, но до сих пор действенный метод нарушения вампирской сенсорики. Ворота – шлюзы с двойным шлюзованием, УФ-шокерами на потолке и расчётами Стражи на вышках. Вне Стены – промзоны, склады, стрельбища и жилые кварталы для тех, чья работа не считается жизненно важной. Рискованно, но аренда дешевле. Всё в Хокинсе имеет цену, измеряемую в шансах быть выпитым зазевавшимся упырём с окраин.

Воздух в Хокинсе пахнет по-разному. В Цитадели – озоном от кварцевых прожекторов, хлоркой для мытья тротуаров после ночных дозоров и сладковатым дымком от постоянно горящих в урнах ароматических свечей с чесноком и полынью. На окраинах – пылью, машинным маслом и вечным, неистребимым запахом страха. Страх здесь – не эмоция, а ресурс, как вода или электричество. Его качают, очищают и направляют в нужное русло.

Система отлажена до автоматизма. В основе – три колонны. Охотничьи Отряды, Гражданский Корпус и Администрация.

Главная сила и гордость Хокинса – три Охотничьих Отряда. Не ополчение, а регулярные части со своей символикой, уставом и сферой ответственности. Молот – тяжелая пехота, штурмовики, работающие на уничтожение. Серп – разведка, контрразведка, снайперы и аналитики. Щит – охрана периметра, логистика, эвакуация и защита гражданских. Общее командование всеми тремя Отрядами осуществляет Главнокомандующий. Семь лет этот пост занимает Джойс Байерс. Её авторитет неколебим, решения – окончательны, воля – стала синонимом Воли Хокинса.

Гражданский Корпус – это все остальные. Те, кто производит серебряную проволоку, патроны со стабилизированным нитратом серебра, УФ-прожекторы и прочую специфическую продукцию. Те, кто учит детей по учебникам, где тактике действий в городских условиях уделено больше страниц, чем мировой литературе. Те, кто платит повышенный Ночной Налог и спит с берушами, заглушающими звуки сирен и возможные крики. Их долг – подчиняться, работать и быть бдительными.

И есть третья, невидимая официально, но ощутимая категория. Их не любят. Их презирают. Как вандалов. Хотя почти одно и то же. Их терпят, потому что инакомыслие, как гнойник, лучше держать на виду. Идеалисты, твердящие о правах разумных вампиров. Пацифисты, отказывающиеся брать в руки оружие. Слабаки, не прошедшие психотесты на устойчивость. Их дети становятся изгоями в школах. На их домах иногда появляются метки. Они живое напоминание о том, что даже в самой прочной броне есть трещины, и эти трещины нужно немедленно цементировать презрением.

День в Хокинсе начинается не с рассвета, а со Свода Ночных Происшествий, который транслируется по городскому радио. Монотонный голос диктора перечисляет: сектор патрулирования, характер инцидента. Ни имён погибших тварей, тем более – имён погибших охотников. Только сухие данные. Как сводка погоды. Погоды в бесконечной войне. Долгой... и холодной войне...

Именно на фоне этой сводки, под мерное перечисление секторов, жизнь в городе приходит в движение. Механизм заводится снова.

Легенда, которую рассказывают в Хокинсе, лишена романтики и конкретики. В ней нет имён, дат или места. Есть только сухой остаток факта, отполированный веками до состояния сакрального артефакта.

Где-то в тёмные века, в поселении, чьё название стёрлось, произошло Ночное Нападение. Не оборотней, не демонов — существ, позже классифицированных как вампиры базового типа. Они пришли и вырезали почти всех. Почти всех.

На рассвете среди тел нашли одного выжившего. Мужчину. Он был истекающ, с рваными ранами на горле и груди, но жив. В его руке, сведённой смертельной судорогой, был зажат окровавленный обломок белого металла. Рядом, на полу, лежало не тело, а кучка дымящегося пепла, медленно развеиваемая утренним ветром. Форма пепла напоминала человеческий силуэт. Но оно больше не было человеком. И никогда больше им не станет.

Выживший не помнил ничего. Не помнил, как ударил, чем, почему именно этим куском металла. Но факт был неоспорим: в его руке находилось оружие, убившее нечто, что до этого момента считалось неуязвимым. Оружие оказалось серебром.

Эта история, эта Первая Кровь, стала краеугольным камнем. Из неё не выросла наука – выросла догма. Если однажды серебро убило одного, значит, оно убьёт всех. Если один человек, движимый слепым инстинктом выживания, смог это сделать, значит, этому можно научить. Можно поставить на поток. Можно создать систему. Чуть позже, а именно - через 3 дня этот герой погиб. Что то с сердцем. Никто уже не помнил настоящую причину, она была забыта. На века.

В Хокинсе не поклоняются тому безымянному выжившему. Ему не ставят памятников. Его чтят иначе: каждым отлитым серебряным наконечником, каждым вбитым в тренировочный манекен осиновым колом, каждым холодным, лишённым сомнения приказом. Он – не герой. Он – первый винтик в машине, которая должна была стать совершенной. Хокинс считал себя её логическим завершением.

3 МАРТА

Уилл Байерс проснулся за минуту до звонка будильника. Его сознание, отточенное годами режима, включалось без сучка, без задоринки. В комнате стоял знакомый полумрак, нарушаемый лишь тусклым синим светом настольной лампы. Запах – воск для дерева, ткань от штор, слабый, едва уловимый шлейф чего-то металлического и горького, что всегда витал в доме. Запах оружейной смазки и связующего для серебряной крошки. Не приятно, но терпимо.

Он встал, движения экономичные, без лишней траты энергии. Его отражение в тёмном стекле окна было бледным, размытым пятном. Не высокий, но худощавый, с чёткими линиями плеч и острыми углами ключиц под тонкой пижамой. Лицо, которое ещё не обросло жесткими мужскими чертами, но уже утратило детскую мягкость. Взгляд, который чаще всего был направлен внутрь себя.

Он оделся быстро: практичные тёмные штаны, тонкая чëрная водолазка, поверх - футболка с знакомым рисунком на обоих руковах: силует зачëркнутого вампира. Одежда не для школы. Одежда для среды, где школа — лишь одна из многих обязательных локаций. Форма не была обязанностью. Главное - удобство школьников.

На лестнице он пересекся со старшим братом, Джонатаном. Тот спускался снизу, уже в полной экипировке Отряда "Щит" (см в тгк). От него пахло морозной ночью, крепким кофе и холодной сталью. Их взгляды встретились на долю секунды. Джонатан улыбнулся и сказал лишь:

– Доброе утро, – похлопав по плечу. Уилл не ответил. Даже не обернулся. Не очень вежливо.

Кухня была пуста и чиста, как операционная. На столе, рядом с его рюкзаком, лежал сложенный вчетверо листок бумаги. Приказ на день. Почерк матери, Джойс Байерс, был узнаваем с полувзгляда: чёткий, угловатый, каждый штрих – решение, каждая буква – приказ.

Уилл сел, не притрагиваясь к приготовленному завтраку: порции белкового омлета и стакану витаминного концентрата. Он развернул листок.

"Не задерживайся в школе, дорогой. Не забудь про сегодняшнюю тренировку"

Ни привет, ни как дела. Только вектор. Только ожидаемый результат. Дисциплина твоя броня. Подпись. Дж.Б.

Уилл аккуратно сложил листок и убрал его во внутренний карман куртки. Броня. Он чувствовал её вес каждый день. Она не защищала. Она сковывала.

Он вышел из дома, и дверь закрылась за ним с тихим, но окончательным щелчком. Утро было холодным, серым, небо затянуто плотной пеленой осенних туч. Воздух обжигал лёгкие. Его путь лежал вдоль Внутренней стены. Бетонная громада, испещрённая граффити не подростковыми рисунками, а суровыми, утилитарными символами: перечёркнутые клыки, стилизованные солнечные вспышки, порядковые номера секторов.

На одном из участков висели новые плакаты. На снимке, сделанном с большой дистанции и сильно зашумленном, угадывался силуэт, сливающийся с тенью. Подпись крупными буквами: МОРФ! ОПАСНОСТЬ ВЫСШЕГО КЛАССА! БУДЬ БДИТЕЛЕН! ДОКЛАДЫВАЙ!

Уилл прошёл мимо, скользнув по плакату безучастным взглядом. Эти плакаты менялись, но суть оставалась одной – вечный фон, на котором разворачивалась его жизнь. Угроза, опасность, предупреждение. Он к ним привык. Как привык к запаху дезинфектанта в школе и к взглядам, которые провожали его спину.

Эти взгляды были разными. В кварталах близ Стены, среди семей Гражданского Корпуса, в глазах читалась смесь уважения и страха. Сын Главнокомандующей. Наследник. Часть системы, которая их защищала и подавляла одновременно. В школе, среди детей охотников и особенно среди Наследников, взгляды были проще – признание статуса, иногда зависть, редко – открытая неприязнь, которую тут же глушили пониманием иерархии. Уилл Байерс не был задротом. Он был точкой отсчёта. Эталоном, к которому их самих призывали стремиться, и живым упрёком, если они этого не делали.

Он вошёл в школу, и атмосфера изменилась. Здесь запах страха был другим – более острым, более личным. Страх провала, страх несоответствия, страх насмешки. Шум голосов в холле был гулким, нарочито громким, будто подростки пытались перекричать незримое давление, витавшее в стенах. На Доске Почёта висели списки лучших по стрельбе, тактике, физической подготовке. Практически все фамилии были знакомы – отпрыски Отрядов.

У шкафчиков стояла группа старшеклассников из семей Молота. Они были больше, громче, увереннее других. Их разговор, отрывки которого долетали до Уилла, был о вчерашнем выезде, о зачистке, о конкретных, технических деталях, которые звучали так же обыденно, как у других – обсуждение спортивных матчей. Один из них, широкоплечий, с коротко стриженными висками, заметил Уилла. Его глаза, маленькие и внимательные, оценивающе скользнули по фигуре, по лицу. Он что-то сказал товарищам, и их взоры тоже обратились к Уиллу. Не враждебно. Скорее, с холодным любопытством, как смотрят на редкий, но предсказуемый экземпляр.

Уилл прошёл мимо, не замедляя шага. Он чувствовал эти взгляды на спине, как лёгкое давление. Он подошёл к своему шкафчику, ввёл код. Внутри, среди учебников и конспектов, лежал тонкий альбом в твёрдой чёрной обложке. Он не открывал его сейчас. Просто на секунду прикоснулся пальцами к гладкой поверхности. Это был его единственный акт немого бунта. Не против системы. Против полного в ней растворения.

Звонок на первый урок прозвенел, резкий, пронзительный, как сигнал тревоги. Гул в холле стих, сменившись топотом ног по линолеуму. Уилл захлопнул шкафчик. Металл звонко щёлкнул, звук был одиноким и чётким в наступившей тишине.

Он повернулся и пошёл по коридору, растворяясь в потоке надоедливых личностей. День начинался. Очередной день в Хокинсе, где каждый час был расписан, каждая минута учтена, а будущее виделось не как череда открытий, а как прямая, жёсткая линия, ведущая к определённой, заранее известной точке. К точке, где он займёт своё место в этой вечной, отлаженной машине, и цикл повторится.

Но сегодня что-то было иначе. Не в окружающем мире – он оставался прежним, давящим и безликим. Что-то внутри. Смутное, неоформленное чувство, похожее на тихое, но настойчивое раздражение. Раздражение на плакаты, на запахи, на взгляды, на этот листок в кармане, на саму воздушную броню дисциплины, которая с каждым днём всё плотнее обтягивала его кожу, мешая дышать.

Он ещё не знал, что это раздражение – первая, самая ранняя трещина. Трещина в броне. И что очень скоро в эту трещину устремится тьма, древняя, хитрая и такая же одинокая, как он сам.

Уроки проходили довольно дольше обычного. Всë время Уилла не покидало чувство взгляда. Одного, но до жути тяжëлого и долгого, от которого по шее пробежали мурашки. Он то и дело отвлекался на это чувство,пытаясь понять кто инициатор. Но шатен не горел желанием показывать всем свою слабость. Так продолжалось и до самого обеда.

Обычно он сидел с Сарой и Эйденом, но ни той ни другого сегодня не было. Они были на больничном. Это ничего страшного, но нашему мальчику было без них не так, как обычно. Уилл быстро смирился, что всю неделю он будет ходить как изгой без друзей. С кем не бывает? Терпимо.

После обеда уроки продолжились. И снова это чувство. Кто блять на него так глазеет. Это надоедает больше всего. Уилл хотел встать с места и хорошенько врезать этому человеку. Его останавливала только неизвестность личности. Какое то время он смирился со своей судьбой. Подумаешь...поглазеет и перестанет, просто нужно подождать. Подождать. Подождать. Ждать..

Уроки в Хокинской средней школе всегда заканчивались по-разному, но с одинаковым подтекстом – тихим, коллективным выдохом, будто группа людей благополучно миновала очередной участок минного поля. Звонок прозвенел не весело, а настойчиво, как команда "отбой тревоги". Ученики высыпали в коридоры, но без обычного для других школ гвалта. Здесь разговоры были тише, движения – целеустремлённее. У каждого после школы были свои "активности": патрули с родителями для наследников, курсы выживания, стрельбище или, для менее удачливых, дополнительные часы теории в Комнате Тактики.

Уилл двинулся к своему шкафчику, чтобы забрать вещи перед тем, как отправиться домой. Свободного времени у него не было — в семь вечера уже тренировка на стрельбище, но эти два часа между школой и обязательной программой были его личными. Единственными в сутках. Он планировал просто дойти до дома, побыть в тишине своей комнаты, где можно было не держать спину прямо и не следить за выражением лица. Это был маленький, но священный ритуал.

Он уже протянул руку к замку шкафчика, цифры 8-14-3 были отбиты на клавиатуре почти на автомате, как вдруг сбоку раздался голос. Негромкий, но на удивление чёткий, без тени неуверенности или подросткового надрыва.

– Привет. Ты, кажется, Уилл, да?

Уилл обернулся. Рядом стоял парень, которого он видел в школе последние пару дней, но мимоходом, в общей массе. Новенький. Высокий, чуть выше самого Уилла, с неестественно бледной кожей, которая в тусклом свете люминесцентных ламп казалась почти фарфоровой. Тёмные, почти чёрные волосы, густые и будто не поддающиеся общей школьной неаккуратности. Но больше всего – глаза. Слишком тёмные, слишком внимательные. Они смотрели на Уилла не с любопытством новичка, а с какой-то оценивающей, почти клинической заинтересованностью. Он представился накануне на общем построении – Майк. Без фамилии. Просто Майк.

– Да, – коротко бросил Уилл, поворачиваясь обратно к шкафчику. Он не был груб по природе, но его время было ограничено, а негласный кодекс общения в Хокинсе не подразумевал светских бесед с незнакомцами, тем более – с теми, чьи семьи никому не известны. Ты либо свой, из круга охотников, либо фон. Этот Майк был фоновым шумом.

Но фоновый шум проявил настойчивость. Он не ушёл, а сделал шаг ближе, слегка прислонившись к соседним шкафчикам. В его позе была странная расслабленность, совершенно неуместная в этих стенах, где все были скованы невидимым напряжением.

– Слышал, ты разбираешься в старых чертежах города. Планировке, – продолжил Майк, его голос был ровным, бархатистым. – Я интересуюсь архитектурой. Думал, может, посоветуешь, что посмотреть. Кроме Стены, разумеется.

Это было слишком. Слишком личное, слишком навязчивое, и главное – слишком неуместно близкое к запретным темам. "Старые чертежи" в устах охотника могли означать схемы логовищ или старых коммуникаций. Со стороны неизвестного новичка это звучало как потенциальная провокация или, что хуже, глупость. Уилл почувствовал, как знакомое раздражение, копившееся весь день, ёкнуло где-то под рёбрами. Ему не нужны были проблемы, не нужны были вопросы. Ему нужно было молча дойти до дома.

– Ошибаешься, – отрезал Уилл, даже не глядя на собеседника. Он потянул за ручку шкафчика. – Иди спроси кого-нибудь другого.

Он надеялся, что этого будет достаточно. Обычно – было. Но не в этот раз.

Вместо того чтобы отступить, Майк, движением плавным и неожиданно быстрым, перехватил его движение. Он не толкнул Уилла, не схватил за руку. Он просто положил свою ладонь на дверцу шкафчика сверху и надавил. Дверца с глухим, гулким "БАМ!" захлопнулась прямо перед носом Уилла, едва не прищемив ему пальцы. Звук был оглушительно громким в притихшем после звонка коридоре. Гул разговоров на секунду стих, десятки глаз непроизвольно повернулись в их сторону.

Всё внутри Уилла, всё его воспитание, вся выдержка, которую он вынужден был демонстрировать каждый день, всё это тонкое покрытие ледяного контроля — треснуло. Взорвалось от этой наглой, бессмысленной провокации. Он развернулся к Майку, и его лицо, обычно бледное и сдержанное, залила краска ярости.

– Ты вообще слышишь меня, придурок?! – его голос, обычно тихий, сорвался на крик, резкий и хриплый. Он не кричал на людей. Это было ниже его достоинства. Но сейчас достоинство было затоптано громким хлопком дверцы и этим наглым, бесстрастным взглядом. – Я сказал – отвали! Убирайся к чёрту! Не лезь с своими тупыми вопросами!

Коридор замер. Для всех собравшихся Уилл Байерс был фигурой другого порядка – не тем, на ком можно сорвать зло, а эталоном сдержанной, холодной компетентности. Увидеть его кричащим, да ещё на какого-то бесфамильного новичка, было шоком. Из ближайшей группы старшеклассников, тех самых из семей Молота, донёсся сдавленный, но отчётливый смешок. Потом ещё один. Кто-то фыркнул. Хихиканье, негромкое, язвительное, поползло по коридору, как масляное пятно.

Они смеялись не над Уиллом. Они смеялись над ситуацией. Над тем, как сын Главнокомандующей, символ контроля, вышел из себя из-за какого-то придурка. И, по умолчанию, смеялись над тем самым придурком, который умудрился спровоцировать такого человека.

Уилл услышал этот смех. И понял, что сделал. Он не просто отшил навязчивого типа. Он устроил публичный скандал. Он выставил себя на посмешище. И всё из-за этого бледного уродца.

Он резко, почти с ненавистью, посмотрел на Майка, ожидая увидеть в его глазах страх, смущение, злорадство – что угодно. Но там не было ничего. Абсолютно ничего. Только та же тёмная, непроглядная глубина, в которую, казалось, провалились все звуки смеха, все взгляды, весь этот позорный инцидент. Ни тени злости за оскорбления. Но и ни тени удовлетворения от того, что его спровоцировали. Было лишь… холодное, безразличное наблюдение. Как будто Уилл был не живым человеком, а интересным образцом, который только что проявил неожиданную реакцию.

Это отсутствие реакции было в тысячу раз оскорбительнее любого ответного крика.

– Кончай позориться, – сквозь зубы прошипел Уилл, уже тише, но с такой концентрацией презрения, что слова обожгли бы любого. Он с силой дёрнул ручку шкафчика, на этот раз открыв её, схватил свой рюкзак и, не глядя по сторонам, резко развернулся и пошёл прочь, расталкивая застывших в неловкости зевак.

За его спиной тишина медленно сменилась возобновившимся, но теперь приглушённым гомоном. Смешки стихли, уступив место перешёптываниям. Инцидент был исчерпан. Небольшая, но сочная пища для сплетен на вечер.

Майк остался стоять у шкафчиков. Он не шелохнулся, глядя всему удаляющейся спине Уилла. Его лицо по-прежнему было безмятежным, бледным полотном. Но если бы кто-то посмотрел очень, очень внимательно, он мог бы заметить, как едва уловимо, на миллиметр, изменилось что-то вокруг его глаз. Не в самих глазах, они оставались тёмными и пустыми. Но в атмосфере вокруг него, в самом воздухе, будто сгустилась и похолодела тень. Это не была ярость человека. Это было нечто иное, более древнее и безличное. Холодное решение, принятое где-то в глубинах существования, для которого понятия "оскорбление" или "позор" были слишком мелкими, человеческими. Это было решение хищника, которому показали непочтительность. И хищники такого рода не злятся. Они просто вносят коррективы в свои планы.

Он медленно, без суеты, отодвинулся от шкафчиков и растворился в расходящейся толпе, не оставив после себя ничего, кроме воспоминания о бледном лице и чувства необъяснимого, леденящего дискомфорта у тех немногих, кто задержал на нём взгляд чуть дольше обычного.

Уилл же, выйдя на холодный воздух, шёл быстро, почти бежал, сжимая лямки рюкзака так, что костяшки пальцев побелели. В ушах ещё стоял гулкий звук захлопывающейся дверцы и этот мерзкий, приглушённый смех. Он не злился на тех, кто смеялся. Он злился на себя. За потерю контроля. За эту вспышку. За то, что позволил какому-то никчёмному новичку вывести его из себя и выставить дураком перед всей школой. Перед теми, чьё мнение, как ни крути, что-то да значило.

Он даже не подозревал, что эта минутная вспышка, это публичное унижение, только что подписало ему смертный приговор. Не от руки школьных хулиганов или недовольного командирования. От руки существа, для которого понятие мести было не эмоцией, а холодной, неизбежной механикой ночи. И эта месть настигнет его не где-нибудь, а в самом, казалось бы, безопасном месте — за толстыми стенами его собственного дома.

Уилл втолкнул ключ в замок с таким усилием, что металл жалобно скрипнул. Дверь захлопнулась за его спиной, отсекая холодный вечер и остатки школьного унижения. В доме царила тишина – не уютная, а пустая, звенящая, как заброшенная казарма. Он сбросил рюкзак на пол в прихожей, и тот глухо шлёпнулся о полированный паркет. Он направился на кухню, на автомате ожидая увидеть мать, что-то готовящую у плиты, или Джонатана, разбирающего снаряжение. Но кухня была пуста. На холодильнике, прикреплённая магнитом в виде серебряной пули, болталась записка. Почерк Джонатана, угловатый и быстрый.

"Уилл, тренировка отменена. Весь отряд, включая Хоппера, ушёл на южный сектор. Инцидент с периметром. К ужину не жди. Не открывай никому. Дж"

Внутри что-то дёрнулось. Короткая, ядовитая вспышка злости. Опять. Весь его день был расписан, как шахматная доска, а теперь фигуры смахнули с доски чужой рукой. Он был не нужен. Даже на тренировку. Даже здесь, в своём доме-крепости, он оказался лишним, оставленным на дежурстве в пустом штабе. Он с силой отлепил магнит, смял записку в комок и зашвырнул его в мусорное ведро. Звук удара бумаги о пластик прозвучал глухо и беспомощно.Гнев отступил так же быстро, как и накатил. Его сменила знакомая, тягучая усталость. Что поделаешь. Порядок есть порядок. Инцидент с периметром. Значит, где-то на дальних подступах к Хокинсу опять замаячила тень. Не его дело. Пока не его.

Он поднялся в свою комнату, включил свет. Всё было на своих местах: застеленная кровать, аккуратный стол, полки с учебниками и методичками. Ничего лишнего. Ничего, что говорило бы о человеке, живущем здесь. Это была камера хранения для солдата на пересыльном пункте. Уилл сел за уроки. Химия. Органические соединения. Формулы расползались перед глазами, превращаясь в бессмысленные узоры. Он заставлял себя концентрироваться, механически выводя символы в тетради. Дисциплина. Броня. Карандаш скрипел по бумаге, отмеряя время. Часы на стене тикали, их звук казался невероятно громким в тишине.

К девяти он закончил. Не отличные работы, но приемлемые. Достаточно, чтобы не вызвать вопросов. Он принял душ. Быстрый, практичный, без намёка на расслабление. Горячая вода смыла школьную пыль и остатки раздражения, оставив лишь чистое, холодное опустошение.

Он погасил свет и лёг в постель. Одеяло было тяжёлым, как свинцовый плащ. Он лежал в темноте, глядя в потолок, где слабый свет уличного фонаря отбрасывал тень от оконной рамы. Его мысли медленно угасали, погружаясь в тупую, безмысленную усталость. Никаких эмоций. Просто пустота. Он почти уже провалился в сон, в этот блаженный, небытийный вакуум, когда его сознание зацепилось за едва уловимый звук.

Не скрип. Не шаг. Скорее… ощущение. Ощущение присутствия. Ощущение, что темнота в углу комнаты стала чуть гуще, чуть плотнее. Уилл не дрогнул. Годы тренировок взяли своё. Его дыхание осталось ровным, тело расслабленным, но каждый мускул внутри напрягся, как пружина. Он медленно, едва заметно, приоткрыл веки, глядя сквозь ресницы. В луже лунного света у окна стояла фигура. Высокая, тёмная, не отбрасывающая чёткой тени. Уилл узнал его мгновенно. Бледное лицо, как маска, в полумраке. Майк.

Сердце Уилла не забилось чаще. Наоборот, оно будто замерло, обернувшись комом льда в груди. Но разум работал с холодной, отточенной ясностью. Ни паники. Первое правило в столкновении с угрозой – оценить ситуацию. Как он вошёл? Окно закрыто. Дверь заперта. Силой? Какой то техникой? Плевать. Факт: он здесь и его нужно уничтожить. Либо задержать до прихода матери.

– Я знаю, что ты не спишь, Байерс – промурлыкала тень. Его голос был спокоен и на удивление тихим. Ну это пока что.

Уилл наконец то двинулся с места. Его движения были сосредоточены и ровными. Из под подужки быстрыми движениями достал клинок с белым лезвием, и кинул в сторону Майка. Мимо. Лезвие уткнулись в стену и осталось там. Бред. Уилл не мог промахнуться. На сколько же этот вампир быстрый?

– Чего тебе надо? – голос Уилла был спокойным. Лицо сосредоточенным. Нет ни капли намёка на панику или страх. Но внутри всë сжалось. Он видел вампиров, видел их животную ярость и все как копии были похожи на друг друга. Одежда была разная, но повадки и поведение... не человеческие.

Майк был другим. Он не пытался убить Уилла как другие. Он стоит. Просто стоит. В глазах не было ярости или голода, но была обида. Обида за сегоднешнее унижение. Это даже смешно. Обычный человек довëл такое существово до детской обиды. Но у Уилла не укладывалось в голове два факта: как Майк смог сменить свою внешность до человеческой, и как шатен этого не заметил. Может из-за ярости или усталости? Неважно. Если у вампира есть здравый рассудок – значит ему несколько десятков лет. Может даже сотен.

Внешность почти не изменилась. Только глаза. Глаза выдавали в нëм монстра. Всë остальное осталось прежним. Это не его настоящий облик. Как же тогда Майк выглядит на самом деле? Снова вопросы, на которые пока нет ответа.

И эта слащавая улыбка... Как же она раздражает...

Уилл играл на публику, которой не было. Играл в уверенность, которой не чувствовал. Каждая клетка его тела кричала об опасности, о чудовищной, неестественной угрозе, которую излучала эта фигура. Но годами вбитое правило – никогда не показывать страх, никогда не давать слабину работало. Страх превращался в горючее для ледяного, ядовитого презрения.