Тест на лояльность| pIX

Вечером того же дня Фернандо сидел в своём номере отеля и смотрел на телефон. Экран горел ровным белым светом, но он не набирал номер, который знал наизусть с того самого утра, когда Михаэль оставил ему записку с цифрами. Он ждал. Знал, что Шумахер придёт сам.

И он пришёл.

Раздался тихий стук в дверь — три коротких удара, условный знак, который они придумали на рассвете. Фернандо не встал сразу. Он сидел в кресле, сжимая в руках бокал с водой, и смотрел на дверь. Внутри него боролись два чувства: желание открыть и желание проверить, как далеко зайдёт этот безумец, если его не впустят.

Стук повторился. Громче, настойчивее.

Фернандо медленно поставил бокал, подошёл к двери и открыл её. Шумахер стоял на пороге — без куртки, с мокрыми после душа волосами, в простой белой футболке и тёмных джинсах. В руках он держал бутылку вина, и в его глазах горела смесь голода и предвкушения.

— Ты опоздал, — сказал Алонсо, и в его голосе не было приветствия.

— Я хотел, чтобы ты соскучился, — ответил Шумахер, переступая порог и закрывая за собой дверь. — Я всегда хочу, чтобы ты обо мне думал.

Фернандо не отступил, когда Михаэль подошёл ближе. Он стоял неподвижно и смотрел в его глаза, чувствуя, как воздух между ними сгущается.

— Ты слишком уверен в себе, — сказал Алонсо. — Думаешь, я буду ждать тебя вечно?

— Ты уже ждёшь, — улыбнулся Шумахер, и в его улыбке была та самая опасная мягкость, от которой у Фернандо подкашивались колени. — Ты ждал меня сегодня, как ждал вчера, как будешь ждать завтра. Потому что ты уже мой.

Фернандо почувствовал, как в груди закипает странный огонь. Он хотел возразить, хотел сказать, что это не так, что он принадлежит только себе. Но слова застряли в горле, когда Шумахер поднял руку и коснулся его щеки — осторожно, почти невесомо.

— Ты боишься, что я слишком сильный? — прошептал Михаэль. — Что я сломаю тебя?

— Нет, — ответил Фернандо, и его голос был твёрже, чем он ожидал. — Я хочу знать, что ты сделаешь, если я скажу тебе уйти.

Шумахер на секунду замер. В его глазах мелькнула тень — тень боли, страха, отчаяния. Алонсо увидел, как он сжал челюсти, как напряглись его плечи. Но через мгновение Михаэль улыбнулся, и эта улыбка была такой же безумной, как и всё, что он делал.

— Я уйду, — сказал он. — Я уйду, потому что я не могу заставить тебя любить меня. Но я буду ждать снаружи всю ночь. И завтра. И через год. Пока ты не позовёшь меня обратно.

В его голосе не было угрозы. Только обещание. И Фернандо понял, что он не врёт. Он действительно будет ждать. Вечность.

Алонсо сделал шаг вперёд и взял Михаэля за руку, прижимая его ладонь к своей груди — прямо к сердцу.

— Я не хочу, чтобы ты уходил, — сказал он. — Я просто хотел проверить.

— Проверить что? — спросил Шумахер, и его дыхание участилось.

— Проверить, насколько сильно ты готов идти ради меня.

Шумахер притянул его к себе, обнимая за талию, и прижался лбом к его лбу.

— Я готов идти до конца, — прошептал он. — До края мира. За гранью. Я сделаю всё, что ты попросишь. Убью, умру, воскресну — только скажи.

Фернандо закрыл глаза и позволил себе утонуть в этих словах. Он знал, что это безумие. Знал, что это неправильно. Но он больше не мог бороться с тем, что Михаэль был единственным человеком, который видел его настоящего — и не отворачивался.

Он притянул Шумахера к себе и поцеловал — глубоко, требовательно, вкладывая в этот поцелуй всю свою ярость и всё своё принятие. Он чувствовал, как руки Михаэля сжимают его спину, как его пальцы впиваются в ткань рубашки.

— Ты не должен никого убивать, — сказал Фернандо, отрываясь от его губ. — Пока. Но если кто-то из команды начнёт слишком много задавать вопросов...

— Я решу проблему, — закончил Шумахер, и в его голосе была такая уверенность, что Алонсо почувствовал странное спокойствие.

Они отошли к кровати, и ночь снова стала их. Шумахер раздевал Фернандо медленно, наслаждаясь моментом , целуя каждый сантиметр его кожи. Он шептал ему о том, как ждал этого, как хотел этого, как он будет защищать его от всего мира.

И когда они лежали в темноте, переплетённые телами, Фернандо вдруг понял, что страх исчез. Осталась только странная, тёмная, всепоглощающая любовь, которая связывала их сильнее любых цепей.

— Михаэль, — прошептал он в тишине.

— Да? — Шумахер приподнялся на локте и посмотрел на него.

— Если ты когда-нибудь сделаешь что-то, что навредит мне, я убью тебя сам.

Шумахер улыбнулся — мягко, почти нежно.

— Договорились, — сказал он. — Но я скорее умру, чем причиню тебе боль.

И в этой улыбке не было лжи. Только абсолютная, пугающая правда.