Теремок

Пейринг и персонажи: Ваня/Ванечка, Охра/Гриша, Мирон, Колесо

Рейтинг: R

Жанры: AU

Предупреждения: OOC, зарисовка в реалиях "Геносказки"

Размер: мини

Замок давно требовал ремонта. Ванечка аккуратно обошел грохнувшийся на пол прямо перед его носом немаленький такой кусок штукатурки, задрал голову, всматриваясь в свод потолка, пытаясь угадать, ждать еще напасти или нет. По крыше дробно стучало. Мокрая известь на полу шипела, испаряясь – дождь шел явно с повышенным ph. Ваня поплотнее запахнул на груди вязаный кардиган, поежившись, клацнул зубами:  он не завидовал тем, кого этим утром непогода застала под открытым небом, не то чтобы он вообще кому-либо завидовал в этом проклятом догнивающем мире. Разве что… Ванечка нахмурился и зло замотал головой, прогоняя непрошенные мысли, набрал в легкие воздуха, пахнущего меркаптаном, и крикнул как можно громче:

— Гриша! Гриша, мать твою, кошку, где тебя носит?

Гулкое, дробное эхо разбежалось, отразилось от высоких сводов, вернулось и ударило по ушам. Другого ответа он, в общем-то, не ждал. Гришка, эгоистичная, самовлюбленная рыжая сволочь, без Охры совсем берега потерял: не слушался, шипел и огрызался на каждое слово, на каждый взгляд в свой адрес, пропадал вечно где-то, и вчера они здорово поругались. Ванечка задумчиво потрогал едва затянувшиеся царапины на щеке, оставленные острыми Гришкиными когтями. Вот нервный какой! Сказать уже ничего нельзя. Подумаешь. Как будто ему, Ванечке, без Вани было легче, как будто он тоже не извелся весь в напрасном ожидании!

Ванечка, как и Гришка, места себе не находил, бродил сутками по замковым коридорам, будто привидение, дрожа от невесть откуда пробиравшихся сквозняков, курил втрое больше обычного, вместо того чтобы читать в уютном кресле старые фолианты или зелье какое-нибудь особо забористое сварить, Ване сюрприз сделать. Не читалось. Не творилось. Без Вани все валилось из рук, и даже Гришка вон от рук этих совсем отбился, засранец. "Вот найду жопу пушистую и…" — что "и", Ванечка додумать не успел. Подпрыгнул, услышав за спиной тягучее и, как всегда, недовольное:

— Что  орешь?

— Сколько раз тебе говорить, не подкрадываться так? — Ваня развернулся и зло уставился в круглые зеленые глаза. Ленивые и насмешливые.

— Сто тысяч миллионов раз. И еще один, — Гришка скалил острые белые зубы, отчего на его пухлых щеках играли ямочки. — На вот. Завтрак.

Ванечка, на автомате протянувший руки и теперь недоуменно таращившийся на шлепнувшуюся ему в ладони еще теплую тушку голубя, сказал, стараясь прогнать из голоса радость:

— Я не умею готовить.

В желудке голодно заурчало разом у обоих.

— Я тоже, — Гришка сдул со лба вьющуюся рыжую челку, глянул лукаво, так, что у Ванечки губы непроизвольно дрогнули в улыбке. — Но я ведь и сырым могу съесть, а ты нет. Так что жарь. А лучше суп свари, голубь маленький.

Пока Ванечка, брезгливо приподняв птицу за скрюченную лапку, рассматривал добычу, гадая, что с ней делать, Гришка распахнул ставни ближайшего окна и выглянул сквозь бронированное стекло на улицу. По каменным плитам пола галереи тут же заплясали солнечные зайчики. Ядовитый дождь, ливший без малого неделю, наконец, закончился.

— Когда там у них очередное жертвоприношение? Мы уже все запасы подъели! Я молочка хочу! — Гришка замолк, прядал ушами, косил зеленым глазом на пылинки, кружащие в солнечных лучах. Зевал. На Ванечку старательно не смотрел, извиняться за расцарапанное лицо он, конечно, не собирался. Вскочил вдруг на подоконник, немного потоптавшись, прильнул веснушчатым носом к стеклу, всматриваясь в дорогу под холмом, что вела к замку. Парящая под иссушающими лучами лента дороги отсюда просматривалась до самого горизонта, и никого на ней не было. На пригорке с жертвенным алтарем у единственного живого дерева на сотню километров вокруг тоже было девственно пусто. Гришка тяжело вздохнул, жалобно мяукнул, не удержавшись: он отчаянно скучал и беспокоился. Охра ушел уже давно. И давно пора было вернуться. А его все не было.

Ванечка подошел и встал рядом, прижимаясь плечом к плечу и привычно запустив ладонь в густые взлохмаченные волосы на Гришкиной макушке. Он тоже умаялся ждать.

***

Они не вернулись вечером. Не вернулись утром следующего дня, теплым и солнечным. Началась третья неделя их отсутствия. Ванечка не выдержал и решил подняться на башню. Настало время пообщаться с Колясом.

Сторожевая система типа «Колесо», модифицированная и подогнанная под требования хозяина, Колясико, как ласково звал его Ваня, или просто Коляс, к Ванечке симпатий не питал и подобной фамильярности не позволял. Не то чтобы Ванечка спрашивал, как ему к этой псине сторожевой обращаться, но тогда подлюка просто не отзывался, а полного доступа у Ванечки не было. Полный доступ, кажется, был только у Охры, истинного, полновластного хозяина Замка Людоеда на Холме, и делиться им он не собирался, для общей же безопасности.

— Код четыре двадцать. Иван, квартерон, — Ванечка потыкал кнопки на панели, приложил ладонь, попялился в камеру, переступил нетерпеливо с ноги на ногу, добавил: — Да открывай, бля, уже!

Сверху что-то щелкнуло, массивные плиты запирающих створок, мягко шурша, поехали в стороны, и едкий металлический голос нехотя произнес:

— Иван. Квартерон. Доступ разрешен.

Как Колесо умудрялся передавать интонации стационарным голосовым передатчиком, Ванечка не очень понимал, но различал их отчетливо: слышал и  презрение, и недовольство, и тревогу бездушной машины. Коляс тоже волновался. Хозяина не было слишком долго.

— Сводка?

— Опасных перемещений в радиусе пяти километров не обнаружено.

— На связь не выходил? — Ванечка замер в надежде, хотя точно знал, что в напрасной.

— Не выходил, — Колесо был на редкость многословен.

Ванечка забрался с ногами в Ванино кресло, замер перед огромным экраном, задумчиво скользя кончиком пальца по кнопкам приборной панели. Попросил, почему-то шепотом:

— Покажи!

Коляс понял. Экран дрогнул, пошел рябью. Когда картинка очистилась, на Ванечку с экрана требовательно смотрел властным взглядом усталых глаз совершенно лысый человек с большим носом и четко очерченной линией рта — Император этой части суши, чьи владения простирались от Серного моря до Ртутного, от Злых гор до Хребта Гнева.

«Империя с нуля и на века», как значилось на стягах, гордо реющих на каждой ратуше в каждом городе этих земель, на шпиле каждого замка, кроме Замка Людоеда на Холме, была давно построена и поддерживалась теперь железной рукой. Император же в который раз желал лицезреть Людоеда, бывшего друга, геномага и отступника, пред своими очами и вышел на связь сам. Охра мог отказать Мирону, но не мог отказать Императору, как бы ни хотел. Ваня не мог отказать обоим.

Император говорил. Ванечка смотрел, как движутся губы на бледном лице, как мягко ложится тень от удивительно длинных ресниц на впалые щеки, — в последнее время у Императора явно было много проблем, не доедал, не досыпал, бедный, —  и в душе разгоралась ненависть. Звука не было, Колесо четко исполнял приказы в рамках доступа, и Ванечка не слышал ни слова, но он прекрасно помнил все, что сказал тогда Император.

— Ты мне нужен. Приезжай. Немедленно, — Ванечка видел, как губы Мирона произносят эти простые фразы, но для Вани тогда это было больше чем приказом.

— Вот зараза венценосная! — Ванечка прошептал это и зло ударил кулаком по приборной панели. По комнате пошел ровный гул. Колесо молчал, но Ванечка чувствовал его согласие. Хоть в чем-то они с железякой были солидарны.

Экран мигнул и снова пошел рябью.

Ванечка покрутился в кресле, в башне было тепло и, удивительным образом, не так одиноко. Ванечка всем своим существом чувствовал, как стекаются сюда потоки информации, как каждую секунду машина обрабатывает гигабайты данных и ищет, ищет, ищет, сканируя пространство. Он перевернулся, закинув ноги на спинку кресла и съехав головой почти до самого пола, так крутиться было куда занятнее. Уходить не хотелось. Хотелось предложить Колясу порубиться во что-нибудь, за чем они там с Ваней коротали время, когда не делали вид, что занимаются разработкой новых программ сканирования и распознавания объектов.

— Коляс, может, поиграем? — Ванечка крутнулся так, что отросшие лохмы собрали пыль с давно неметеного пола.

Фамильярность была ошибкой. Ванечка это понял, когда экран снова зажегся, и на всю башню раздались хриплые стоны.

С кресла Ванечка все же съерашился, чуть не свернув себе шею. Сидел теперь на холодном полу и, открыв рот, таращился на порно-сцену во всю стену с собой в главной роли. Нет, он, конечно, знал, что «Колесо» — это сторожевая система, работавшая как снаружи замковых стен, так и изнутри. Но не до такой же степени! Не в их собственной спальне! Есть же какие-то пределы! Для Охры пределов не было. Для Коляса, стало быть, тоже.

Ванечка на экране загнанно дышал, жадно выгибался на каждый толчок, скрестив лодыжки у Вани на бедрах, стонал на выдохе и подставлял шею под поцелуи-укусы. А еще он весь светился мягким нездешним светом мертвой звезды. Светлячок, или медуза, или еще какая светящаяся тварь, чьими генами предки разбавили его генофонд, он этого так и не выяснил. Своего проклятия со стороны Ванечка еще ни разу не видел. Хотелось отвернуться, но он смотрел как завороженный. Смотрел, как мерцающие мертвенным светом пальцы царапали Ванину спину, как сжималось в спазме горло, в котором темным сгустком стыл холодный воздух, как в момент оргазма его тело превратилось в почти сверхновую, полыхнуло так, что ослепило. Хотелось отвернуться, зажмуриться, но он смотрел. Потому что Ваня на экране смотрел на него, на его лицо, в широко распахнутые и ничего не видящие глаза, не отрывая темного жадного взгляда, как будто в Ване все же осталось слишком много Охры.

Ванечка промаргивался после яркой вспышки, глаза слезились, а на экране, во все его полотно, стоп-кадром застыло лицо Вани, с шалым взглядом, раскрасневшееся, с капельками пота на висках и над верхней губой, смертельно красивое и счастливое.

Ванечка выдохнул, глотая ругательства. Вздохнул, поднимаясь с пола. У дверей оглянулся еще раз, пробежав глазами по картинке на экране, хотя то Ванино выражение лица, тот его взгляд он и так помнил, навсегда сохранил в ту ночь в закоулках памяти. А теперь это принадлежало не ему одному, и почему-то не было ни стыдно, ни жалко. У Ванечки был его Ваня. А Коляс был машиной. Хотя, возможно, не всегда. С Охрой ни в чем нельзя быть уверенным.

Выходя, Ванечка сказал:

— Все будет хорошо. Он вернется.

В щелчке закрывающихся дверей ему послышалась нервная усмешка.

***

Суп не удался. Возможно, Ванечка налил слишком много воды, возможно, переложил лаврушки, так все равно больше в котел закинуть было нечего. Горстку каких-то зерен, найденных в дальнем ящике шкафа, они с Гришей не опознали, а спрашивать Коляса Ванечка не стал. Все равно ведь подглядывал, небось, гад такой, но не отозвался. Ну, значит, и фиг с ним, вуайеристом хреновым.

Гришка сидел с ногами на столе, золотой в лучах обеденного солнца, и грыз крылышко. С очень недовольным видом грыз, разве что хвостом по столешнице не стучал. За этот хвост, длинный, пушистый и огненно-рыжий, Ванечка его и дернул осторожненько, не удержался. Свою часть голубя он давно съел и даже косточки смолотил все. Хорошо, хоть глупые птички к ним на двор иногда залетали. Надо было этого тоже зажарить, как и вчерашнего.

— Что? — Гришка уставился на него желто-зеленым любопытным взглядом, мягко выпустил когти на правой руке, предупреждая о последствиях.

— Гришенька, ну почему ты такая злюка, а? — Ванечка прикидывал, как подобраться к нему поближе. — Дай поглажу? Ну пожалуйста! Кис-кис!

— Детство тяжелое было. Нет. Не хочу.

Ванечка прикинул свои шансы напрыгнуть, сграбастать в охапку и затискать. Усмехнулся печально и остался сидеть на месте: те времена, когда он мог такое с Гришкой провернуть, давно прошли, еще до судьбоносной встречи сына мельника, кота в сапогах и Людоеда из Замка на Холме.

Ну и что, что сына мельника, ищущего по свету лучшей доли, который повелся на гостеприимство селян и дармовое угощение, наутро голым привязали к дереву у дороги, побросав рядом мешки с прочей провизией, и оставили ждать расправы. Ну и что, что Гришку, не умевшего скрывать свою кошачью природу, добрые селяне за то, что тот был мулом, забросали камнями чуть не до смерти. Зато Гришка приполз на подбитых лапах к жертвеннику у дороги и свернулся теплым, дрожащим от боли комком в ногах у Ванечки. Зато их обоих там нашел Людоед. И за это они оба были благодарны судьбе, что их хранила.  

А Гришка, хоть и не говорил ни разу и виду старался не показывать, был благодарен Ванечке за то, что тот десять лет назад не позволил его утопить, как котенка, когда отцовская служанка-квартеронка вдруг разродилась десятком пищащих рыжих, белых и черных комочков. Выдрал последнего живого из рук обезумевшего отца, успел. Ну и что, что из дома выгнали, зато братика спас. Шлялись потом по свету вместе. Правда, чего пятнадцатилетнему Ванечке стоило Гришку в младенчестве прокормить, он ему не рассказывал, да и сам забыть старался.

А теперь этот гаденыш гладиться не давался! Кошкины дети растут быстро. Вот и Гришенька вырос. Шикарным парнем стал, своенравным и наглым до отвращения. Охре нравилось.

Охра. Ванечка вспомнил провал тьмы под капюшоном подошедшей к ним фигуры в черном балахоне, с виду вполне человеческой, вспомнил зубастую ухмылку на месте лица и даже сейчас, в ясный солнечный день, поежился. Он тогда разом понял, почему хозяина Замка на Холме, о котором он слышал лишь мельком, звали Людоедом. Сразу поверил и потерял сознание от ужаса. У дерева к тому моменту он простоял почти сутки.

Потом были теплые, ласковые руки, которые крепко, но осторожно держали и несли куда-то, мягкая, удобная постель, в какой он сто лет не спал, и Ванино встревоженное лицо. Ванечка знал, что пропал тогда с первого взгляда, с первого звука Ваниного голоса, упал в него сразу, будто всегда искал именно этого человека, именно его ждал, и пофиг, что Ваня человеком не был.

Но об этом ему рассказали позже, много позже, когда уходить было поздно, да и выгнать уже не получилось бы, ни его, ни Гришу. Да никто бы и не отпустил.

Как поладили Гришка с Охрой, Ванечка не знал: Гришенька из вредности не рассказывал, а спрашивать такое у Охры дураков не было.

Если только подкупить вездесущего Коляса. На этой мысли Ванечка замер и потащил из тарелки в рот вареный листик лаврушки, зажевывая черенок, задумавшись так, что даже Гриша таращился на него, в удивлении приподняв бровь. Ну не-е-ет! Ванечка с сожалением отогнал от себя заманчивую идею, Коляс Охру не сдаст. А если сдаст, им всем отвернут головы и приживят другой стороной.

Ваню бы расспросить. Но Ваня не знал, иначе давно бы рассказал. Ваня вообще рассказывал ему слишком многое и многое прощал. Ваня...

Ванечка уронил голову на руки и глянул в бронированное окно, смаргивая непрошенные слезы, дорога была пуста. Он так соскучился. Чертов Мирон со своими чертовыми сверхидеями! Не жилось ему спокойно!

Не жилось. Мирон боялся умереть. Каждый миг, каждую секунду опасался склеить ласты, что даже при его возможностях, при его положении и при его количестве врагов, даже с такой охраной было делом вполне вероятным. Однажды покушение не смогут предотвратить, и Император Мирон оставит свою с таким трудом созданную, из крови поднятую Империю.

Ванечка этого не хотел. Мирон когда-то очень давно был хорошим человеком и хорошим другом, Ваня говорил именно так, и Ванечка не имел оснований ему не верить. Но теперь Мирон все больше переставал быть человеком, постоянно модифицируя свой организм максимально незаметно для окружающих, и все больше мучал его Ваню. Охру, конечно, тоже, но тот не показывал вида, а вот Ваня страдал, видя, во что медленно, но верно превращается бывший друг. И Ванечка страдал вместе с ним и ненавидел Мирона.

Мирон жаждал бессмертия и настаивал, чтобы хотя бы во время пышных и длительных церемоний с кучей гостей, друзей и врагов, Охра находился рядом, берег его как зеницу ока. И если на второе Охра нехотя, но соглашался под умоляющим Ваниным взглядом, то против первого намертво стоял уже сам Ваня. Проводить над Мироном тот же опыт, что сдуру и от большого самомнения относительно молодой, но считающий себя дофига талантливым геномаг, в попытке избавиться от человеческих слабостей, проделал с собой пару сотен лет назад, он отказывался.

Ванечка только недавно смог вытащить из Вани всю подноготную того, как из одного Людоеда, персонажа теперь уже почти мифологического за давностью лет, он умудрился сотворить две личности, угробив при этом самого Людоеда.

Ване и Охре повезло. После эксперимента Ваня, доброе и светлое Людоедовой души, очнулся в теле Людоеда. А вот темная и неспокойная часть души геномага тела не получила, зато оформилась в другое, вполне самодостаточное и очень сильное «Я» и имя себе тут же придумала, будто знала всегда — Охра. Охра был духом. Бессмертным.

Вот этого и хотел Мирон: избавить душу от оков тела, получить возможность вселяться в любое тело по выбору и желанию, жить вечно, не болея и не старея. Мирон не хотел понимать, что эксперимент не удался, что, начиная его, Людоед планировал именно то, чего так хотел Мирон, а получил совершенно иное, полностью потеряв себя. И что темная часть вырвавшейся на свободу души оказалась не угольно-черной, а в мягком и добром Ваньке осталась хорошая такая капля мути, и только поэтому они умудрились научиться сосуществовать единым целым, и только поэтому оба могли жить вечно.

С Мироном такое бы не прокатило, Ваня был в этом уверен. Его светлая часть была слишком добродушна и открыта миру, а темная часть слишком сильна и эгоистична. Выпускать в мир, даже в этот загибающийся и задыхающийся в собственном гное, такое чистое концентрированное зло, каким бы стал Мирон, поумневший с некоторых пор Ваня не хотел и Охре не позволял.

Мирон же не сдавался, продолжал надеяться на сговорчивость, давил, постоянно усиливая нажим. Тем более что с появлением в Замке на Холме новых жителей у Мирона появились реальные рычаги влияния.

Три года назад Император пошел ва-банк, и его люди выкрали Гришку. Ванечка был уверен, что Колесо, не сумевший этого предотвратить, что само по себе очень многое говорило о профессионализме имперских шпионов и возможностях Мирона в целом, тогда не запустил протокол самоуничтожения только потому, что Охра запретил.

Охра же за ночь разнес половину ближайшего княжества, косой смерти пронесся над гаванью, сминая в комки жести стоящие на рейде линейные крейсеры имперского флота. Утром впечатленный Мирон немного испуганного Гришку вернул и даже извиниться удосужился. И почти на год оставил их в покое.

Император не знал, что весь этот год Охра безжизненной тряпочкой провисел на шее у Вани, чтобы ни на секунду не терять контакта с ним. Ваня потихоньку делился с Охрой силой, возвращал к жизни. Нельзя убить бессмертного, если только тот в порыве ярости и героической глупости не решит самоубиться сам. Охра висел на Ване. Гришка, стараясь держаться поближе к Охре, не слазил с Ваниных коленок, тот даже перестал его сбрасывать и отгонять, поняв полную бесперспективность этого. И только Ванечке не было места в их тесном, сплоченном коллективе.

Ваня тогда постоянно ржал над его угрюмым лицом. Цапал за руку, подтаскивал к себе и жарко целовал под пристальным взглядом двух пар глаз. Хотя теперь Ванечка знал, что трех. Ване было все равно. Ванечке, в общем-то, тоже. Правда, трахаться с Ваней, с Охрой у того на шее, он готов не был. Так и проспали весь год вчетвером в одной постели, тотально без секса. И как только выдержали, непонятно.

— Страдаешь? — Ванечкино самокопание безжалостно прервал ехидный голос.

— А?

— Страдаешь, говорю? Страдаешь. На лице написано.

Ванечка вскинул голову, хотел отбрить, сказать что-то резкое. Типа, а сам-то? Но не стал. С ними обоими и так все ясно было. Страдали. И Коляс наверху, в своей круглой башне, возвышающейся над безжизненной округой, тоже страдал. И сам замок, казалось, страдал без хозяина.

Все они знали, что однажды Мирон может просто не отпустить Ваню, а Император — задержать Охру, если захочет, у него хватит на это сил; что однажды хозяин Замка на Холме может вовсе не вернуться домой. Знали и боялись. Им нечего было противопоставить мощи Империи.

А люди из деревни все также будут приносить жертвы Людоеду, как делали это сотни лет, и скоро снова привяжут к дереву живого человека.

***

Когда над ухом взвыла сирена, так, что стены и пол содрогнулись, Гришка кубарем слетел со стола и метнулся на шкаф, а Ванечка свалился с табуретки на пол.

Потом раздался душераздирающий скрип открываемых передних ворот, массивных и вечно заедающих. Такого радушного приема удостаивалась только одна персона — сам хозяин замка. Гришка слетел со шкафа, понесся по коридору во двор, теряя клочки шерсти и поскальзываясь на поворотах. Ванечка поспешил следом. Он жутко хотел обнять своего Ваню.

***

Ночью, потные и уставшие от горячих, торопливых ласк, они оба таращились в темноту, слушая дикие Гришкины завывания, куда там котам в марте. Гришенька отрывался, наконец, заполучив свое.

Ванечка повернулся на бок, положил Ване голову на плечо, устраиваясь поудобнее, засыпать под такой концерт им было не впервой. Улыбнулся, чувствуя, как Ванина рука обнимает, притягивая его к себе ближе.

Хотел показать непристойный жест на пальцах совершенно точно наблюдающему Колясу, но не стал. У всех свои недостатки. И надо бы вытрясти из Вани, что не так с этой железякой, и почему оно слишком живое для машины. Но завтра, или послезавтра, или через неделю. На этой мысли Ванечка сладко потянулся, чмокнул Ваню в соленое от пота плечо и отрубился.