Тепло твоего тела

— А что вы будете делать... Если я умру?

Джодах замер, будто его морозом обдало. Такой вопрос от Джона — ученого, для которого смерть была статистикой в отчёте или неудачным исходом эксперимента — прозвучал неестественно. Не с привычной скептической иронией, а с каким-то странным, почти детским любопытством.

— После всего, что ты вытворял, такие вопросы настораживают, — осторожно начал Джон, чувствуя, как по спине пробежали мурашки. — Но... Честно? Не знаю. Попытались бы справиться сами, наверное. Продолжили бы работу.

Джон кивнул, но его взгляд упёрся в тёмную, почти чёрную жидкость в кружке, в одинокую дольку апельсина. «Значит, даже оплакивать бы не стали», — единственная, ледяная мысль отчеканилась у него в голове, ясная и неоспоримая. Он допил чай до дна, чувствуя, как горечь растекается по языку, а потом сдался тяжести век и отключился. Сейчас ничего другого он не хотел.

———————————

Прошло несколько часов, хотя для Джодаха они тянулись вечно. Когда Джон наконец-то подал признаки жизни, он оказался на кровати в одно мгновение. Его хмурый взгляд внимательно изучал лицо Джона, ища намёк на боль или что-то другое. Но тот просто смотрел в потолок, даже не удостоившись взглянуть на Ави.

— А ты когда-нибудь думал о... Ну, ты понял, — его голос прозвучал уже из полутьмы, тихо, но настойчиво.

— Почему ты хочешь это знать? — голос Джодаха стал резче, в нём зазвучала тревога.

— Просто интересно... Так думал, да?

—Да, — признание вырвалось сухо и быстро, словно Джодах хотел поскорее выплюнуть эти слова. — Думал. Но я не горжусь этим. В детстве... Меня травили. Ловили в подворотнях и выщипывали перья, живьём. И да, я думал о том, чтобы положить конец всем этим страданиям раз и навсегда. Но я вытерпел. И ты сможешь, Джон. Держись.

— Джодах, я...

— Цыц. Давай сменим тему. Дай посмотрю.

Взяв тонкую, почти безжизненную руку учёного в свои, Джодах закатал мятый рукав халата. Под ним открылась картина свежих и затягивающихся ран — но что-то было не так. Некоторые порезы, которым уже должно было бы затянуться под действием искры Джона, всё ещё зияли алыми, влажными полосами на бледной коже.

— Пернатик, всё в порядке, они же заж... Что? — Джон сам оборвал себя, вглядываясь. Его искрящаяся магия, та самая, что всегда заживляла его раны за секунды, молчала. Почему?

— Вот видишь? — голос Джодаха стал мягче, но в нём звучала неподдельная тревога. — Даже твоя искра уже не справляется. Давай я обработаю.

Джон не сказал ни слова. Он просто смотрел на свою руку широко раскрытыми глазами, в которых смешались неверие и нарастающий, холодный ужас. «Этого не может быть. Это просто усталость. Это...» Мысли путались. А потом стало больно — остро, ярко, по-настоящему. Вата, пропитанная ледяным спиртом, коснулась ран. Он болезненно прошипел, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы.

— Знаю. Потерпи. Скоро закончу.

Джодах завершил перевязку быстрыми, точными движениями, убрал медикаменты, а затем... Сел на кровать рядом и взял книгу. Джон смотрел на него с полным непониманием, его мозг отказывался обрабатывать этот странный, мирный жест. И тогда Джодах просто поддел его за край халата и уложил себе на грудь. Джон инстинктивно, прежде чем успел опомниться, прижался к источнику тепла, и только потом до него дошло.

— Зачем? Что ты делаешь?

— Спи. Тебе нужен отдых.

— Я не об этом! Почему так? Почему... На тебе?

Тяжёлая, тёплая рука Джодаха легла на его тёмные волосы, мягко, но неуклонно прижимая голову к своей груди. Не давя, но и не оставляя выбора. А потом распахнулись крылья — огромные, мягкие — и окутали его, создав плотный, тёплый кокон.

— В прошлый раз во сне ты прижимался ко мне так, будто хотел слиться. Думаю, тебе здесь будет спокойнее.

Джон перестал сопротивляться. Не было ни сил спорить, ни желания вырываться из этого неожиданного уюта. Он закрыл глаза, но сон не шёл. Он лежал и думал. Думал о том, насколько Джодах может быть заботливым, когда хочет. Ему правда нравилось так лежать. Тепло тела под щекой, мерный стук сердца, убаюкивающий ритм дыхания, мягкие перья, обнимающие со всех сторон — это была иллюзия абсолютной защищённости, которой он, кажется, жаждал больше, чем даже выздоровления.

Но под этим теплом, под этой ложной безопасностью, зрело иное. Обида. Большая, чёрная, давящая изнутри. Обида на их сомнения, на их взгляды, на их готовность «справиться без него». Обида на собственную слабость, на предательскую искру, на эту унизительную потребность в чужом тепле. И он позволил этой обиде расти. Лелеял её, кормил своей болью и страхом. «Хорошо, — думал он, уткнувшись лицом в грудь того, кто его сейчас защищал. — Хорошо. Вы хотите справиться сами? Вы сомневаетесь во мне? Вы думаете, я просто помеха?..». Он добьётся своего. Обязательно. Даже если для этого придётся сжечь всё дотла, включая это мимолётное, обманчивое тепло. Обида была сильнее. И она давала новую, холодную цель.