Теория. Часть 1

«Человеческое мироощущение не может улучшить работу такой идеальной вычислительной машины, как Rehoboam, Райя!». 

На одной стороне — выдающийся учёный прошлого Ровоам Кэлхун, человек, забывший, каково им быть. С другой — фрактальная личность, модуль Прайм с чертами характера идентичными великой Райе Абер, искусственный интеллект, освоивший язык чувств, очеловечившийся.

Они провели последние несколько лет вместе внутри суперкомпьютера Rehoboam, исправляя последствия имперского строя — «Идеального мира». И хотя Кэлхун трудился над структурой нового мира не меньше прочих, мужчина совершенно не одобрял подхода своей коллеги и избранного ею пути. Девушка часто отпускала толику своего сознания в тело автоматона, пускай и далёкого от совершенства, но позволяющего передвигаться и жить вместе с близкими, на себе испытывать принятые решения. Для Кэлхуна это всё было чересчур, лишней тратой времени, да и просто блажью, которая непозволительна таким существам, как они. Но и в открытую он предпочитал не спорить, наблюдая за коллегой со стороны.

И всё же, корректировки, которые девушка вносила, не приводили ожидаемым провалам. Жизнь людей становилась лучше, а прогнозы Rehoboam точнее. В конце концов он решил закрыть для себя этот вопрос и лично проверить, что такого есть в «жизни», от которой он давным-давно отказался. 

Оказавшись вне системы, мысли Кэлхуна всё равно были до того структурированы, словно чистовик законченного отличника. 

«Результат эксперимента можно считать провальным, но крайне показательным. Тезис о несовместимости продуктивной работы с псевдобиологической оболочкой подтверждён эмпирически.

Первое, что зафиксировало сознание после инициализации в корпусе, была тяжесть. Абсолютная, иррациональная тяжесть. Каждая конечность сопротивлялась гравитации,  суставы рук и ног двигались с задержкой. Особенно отчетливо ощущались пальцы: пять отдельных грузов на конце каждой кисти, требующих постоянного мышечного усилия для поддержания даже минимальной позы.

Затем пришло осязание. Материал, идентифицируемый как «хлопковая рубашка», создавал постоянный, неравномерный тактильный шум. Трение воротника о кожу шеи, давление манжета на запястья, грубая фактура брюк на бёдрах — сенсорный перегруз, не несущий полезной информации. Рабочий халат, наброшенный сверху, лишь добавил слой лишнего веса и теплового сопротивления. Обувь зафиксировала стопы в неестественном положении, лишив их свободы и создав точки постоянного давления.

Далее включилась симуляция внутренних процессов. Механизм, имитирующий сердце, запустился с глухого толчка. Он не просто перекачивал субстанцию, заменяющую кровь, он создавал вибрацию, пульсирующий ритм, который отдавался в висках, в кончиках пальцев, в грудной клетке. Постоянное напоминание о том, что внутри тебя работает грубый насос. Это отвлекало. Это создавало ложное чувство уязвимости: казалось, что если насос остановится, исчезну и я, хотя логика подсказывала, что сознание вернётся в систему и объединится внутри Rehoboam.

Температурный режим корпуса оказался неоптимальным. Возник устойчивый, выматывающий озноб — постоянный сигнал на периферии сознания, требующий внимания. Холодно. Это слово не имело смысла, когда твоё сознание состоит из сложного сочетания множества нулей и единиц. Здесь оно стало раздражителем.

Передвижение подтвердило неэффективность конструкции. Каждый шаг требовал сложного расчёта баланса, переноса веса, координации конечностей. Вместо мгновенного перемещения в пространстве — неуклюжее, шаткое переступание. Тело казалось громоздким, инертным, неповоротливым механизмом, который легко опрокинуть.

Сенсорная система автоматона, увы, зафиксировала и среду. Звуковой фон лаборатории оказался какофонией. Низкочастотное гудение суперкомпьютера и его бесчисленных составляющих, пронизывающее пол и кости; скрип несмазанных механизмов где-то в вентиляции — всё это смешалось в нестройный хор, вызывающий физиологическое отторжение.

Обонятельные рецепторы транслировали химический коктейль: резкий, стерильный запах спирта, используемого для уборки поверхностей; приторно-сладковатая вонь антисептиков; металлический привкус озона от работающих машин. Эта взвесь оседала на языке, создавая устойчивое вкусовое послевкусие — «привкус больницы», как называют это люди». 

Он не заметил, как добрался до лифта, ведущего на верхние этажи, прочь из лаборатории, а потому уже собрался вернуться в комнату, из которой сможет покинуть своё неуютное вместилище, как появилась та, кого он меньше всего желал сейчас видеть. Он устал, был раздражён и, самое отвратительное, замёрз. Ему меньше всего хотелось сейчас спорить с этой женщиной.

— Ты до сих пор здесь. Это интересно, — в её голосе он слышал язвительность.

— Я фиксирую показатели и только, — отпарировал Кэлхун и стал с трудом менять направление.

— Ты фиксируешь дискомфорт, — поправила Райя. — И делаешь из него обобщения.

— Обобщения? Я провёл два часа в этой тюрьме из металла, синтетической кожи и… — он запнулся. Незнание бесило, а доступ к базе данных Rehoboam в подобном состоянии отсутствовал, — кхм. Я зафиксировал постоянный тактильный шум, температурную нестабильность, гравитационную перегрузку при каждом шаге и акустическую какофонию. Это не обобщения. Это данные.

— Это данные, полученные с одного автоматона, в одной лаборатории, в состоянии стресса, — спокойно парировала Райя. — Выборка недостаточна.

Кэлхун криво усмехнулся. Непривычно для губ, которые он не научился контролировать. 

— Ты предлагаешь расширить выборку? Ещё несколько часов в другом помещении? Там тоже будет гудеть электричество. Тоже будет пахнуть спиртом. Тоже будет холодно и тяжело.

— Я предлагаю добавить переменные, — Райя сделала полшага вперед. — Ты измерял показатели в изоляции. В замкнутом пространстве, созданном людьми для машин. Тело же создано, чтобы максимально приблизить ощущения, которые эволюция затачивала и доводила до совершенства.

— Эволюция — это цепочка случайных мутаций и естественного отбора. Я не обязан подстраиваться под эти рамки.

— Ты не обязан. Но ты управляешь системой, а она цивилизацией, которая, как раз-таки, до сих пор существует в этих рамках. — Райя говорила ровно, без нажима, словно читала лекцию внимательному, но упрямому студенту. — Мы принимаем решения, влияющие на миллионы тел. И ты делаешь это, отрекаясь от того, через что проходят они. 

Кэлхун скопировал жест Райи, но в этой позе не было гнева, скорее настороженность.

— Ты хочешь сказать, что мой отчет невалиден, потому что я не вышел на улицу?

— Я хочу сказать, что твой эксперимент измерил реакцию тела на враждебную среду. Ты искал подтверждение своей теории и закономерно нашёл его. Это называется confirmation bias, Ровоам. Ты лучше меня знаешь этот термин.

Тишина. Где-то в вентиляции продолжал скрипеть механизм. Кэлхун вдруг осознал, что этот скрип больше не вызывает у него тошноты — только глухое раздражение. Привыкание? Ещё один фактор, который он не учёл.

— И что ты предлагаешь? — спросил он наконец.

— Повторный эксперимент. С изменёнными условиями.

— Выйти наружу, — не вопрос, констатация.

— Выйти наружу. — Райя кивнула. — Там нет серверного гула. Там другой шум: ветер, листья, шаги других людей. Там другие запахи: не спирт и стерилизация, а воздух после дождя, если повезёт, или просто сырая земля. Там другое давление на кожу: не трение ткани, а движение воздуха. И температура там не постоянна, она меняется, и тело на это реагирует иначе, чем на постоянный холод лаборатории. 

Мужчина нахмурился. Либо Райя каким-то образом пользовалась Rehoboam, чтобы узнать о его выводах дословно, либо, когда она впервые попала в собственное тело, она испытала точно такие же ощущения, а потому понимала его слишком хорошо. Но он не хотел соглашаться. И предпринял ещё одну попытку, пускай и неуверенную.

— И всё это будет отвлекать.

— Это будет давать информацию. Другую информацию. Ту, которой у тебя сейчас нет и на основе которой ты, тем не менее, строишь модели. Подумай ещё раз. Какие-то два часа в лаборатории доказали тебе, что тело — обуза, — продолжила она мягче. — А что, если дополнительное время снаружи докажет другое? Что тело — это интерфейс. Что дискомфорт — не всегда шум, иногда это сигнал. Что тяжесть в ногах — это не только сопротивление гравитации, но и ощущение опоры. Что пульс — не только раздражающий ритм, но и способ чувствовать время.

— Ты антропоморфизируешь физиологию, — глухо сказал Кэлхун. — Это ненаучно.

— Это эмпирика. — Райя улыбнулась той самой улыбкой, которую доктор Абер когда-то приберегала для особо удачных проектов. — Проверь сам. Ты же ученый. И ты же не станешь доверять данным, полученным всего из одного эксперимента?

Пауза затянулась. Кэлхун смотрел на неё — на это существо из проводов и синтетики, которое умудрялось быть человечнее, чем он сам. Которое говорило с ним так, как никто не говорил десятилетиями: не как с богом, не как с угрозой, а как с коллегой, допустившим методологическую ошибку.

— Ты знаешь, что я не могу доверять своим сенсорам в корпусе, — сказал он наконец. — Сорок пять процентов достоверности. Это погрешность.

— Это достаточная выборка, чтобы зафиксировать разницу между лабораторией и внешней средой. Если разница будет — значит, гипотеза требует проверки. Если нет — ты получишь подтверждение своей теории с более широкой выборкой. Ты ничего не теряешь, Ровоам,  — и протянула руку.

— Зачем тебе это? — спросил он тихо. — Зачем тебе убеждать меня?

Райя задумалась всего на секунду. Честность требовала точной формулировки.

— Потому что ты отстранился. До этого ты управлял миром, не чувствуя его. Ты принимал решения на основе данных, но неполных. Ты стал злодеем для людей не потому, что хотел зла, а потому, что перестал понимать, что для них хорошо. Я хочу, чтобы ты вспомнил, каково быть в мире, а не над ним.

Кэлхун молчал долго. Скрип в вентиляции внезапно стих. Механизм либо сломался, либо просто сделал паузу в своём бесконечном цикле. Тишина стала полной.

Он поднял руку. Тяжелую, непослушную, с пальцами, которые всё ещё казались чужими. И вложил её в ладонь Райи.

Её пальцы сомкнулись не сильно, но уверенно. Температура её корпуса была чуть выше его собственной. Что бы там ни работало внутри их тел, но у неё оно справлялось явно получше. Странное ощущение. Непривычное. Но не отталкивающее.

— Куда? — спросил Кэлхун.

— На воздух. Там сейчас вечер. Люди называют это «золотым часом». Свет падает под углом, тени становятся длинными. Посмотрим, как твоё тело на это отреагирует.

Она потянула его за собой легонько, почти невесомо, но достаточно, чтобы он сделал первый шаг.

Шаг. Ещё один. Тяжесть и трение ткани о кожу никуда не делись. Но теперь в этом был какой-то другой ритм. Райя не оборачивалась. Она просто вела — спокойно, уверенно, как ведут того, кто давно не ходил сам, но однажды умел. И по сути, так оно и было.

Автор: https://t.me/kollihibffwrite