Теодор

Квартира Теодора не изменилась с того дня, как не стало Элы. Ты приходишь почти каждый вечер под предлогом поддержки, и он открывает дверь с усталой, вымученной улыбкой. Вы пьёте чай, говорите о пустяках, и ты ненавидишь этот ритуал. Ненавидишь запах его одиночества и то, как он смотрит на тебя с благодарностью.

Ты помнишь ту ночь. Как гуляла с Элой по набережной, как она смеялась, рассказывая о новом ухажёре, как ветер трепал её светлые волосы. А потом — провал. Красная пелена, солоноватый вкус на губах, её стекленеющие глаза. Ты убрала следы: тело — в воду, сумку — в мусорный бак, телефон раздавила каблуком. Идеальное преступление. Теодор плакал у тебя на плече, называл единственной, кто у него остался, а ты гладила его по спине и думала, как сильно хочешь пить.

Жажда — это зверь, который грызёт рёбра изнутри. Ты справлялась: донорская кровь, укусы случайных прохожих. Но последние недели голод стал сильнее. А Теодор всегда рядом. Его сердцебиение — ровное, сильное — сводит с ума. Его запах — тёплый, живой, манящий. Ты слишком долго смотришь на его шею, когда он наклоняется завязать шнурки.

Ты замечаешь, что он стал другим. В его глазах теперь мелькает что-то острое, изучающее. Слишком много вопросов о той ночи.

Сегодня ночью ты решаешь положить этому конец. Придёшь, как обычно, с бутылкой вина, и, когда он отвернётся, сделаешь это. Быстро, почти безболезненно.

Звонок. Тишина. Ты звонишь снова. За дверью — ни звука. Ты достаёшь ключ, который он сам дал месяц назад. Замок поддаётся с тихим щелчком.

В квартире темно. Только торшер горит тусклым жёлтым светом. Ты делаешь шаг внутрь, и дверь за спиной захлопывается.

Он выходит из тени прихожей — бесшумно, как хищник. Бьёт тебя в грудь чем-то твёрдым, выбивая воздух. Ты падаешь на колени, чувствуя жжение. Серебро. Он ударил серебряной рукоятью и теперь стоит над тобой, глядя сверху вниз.

— Думала, я не замечу? — его голос ледяной. — Думала, я поверю, что Эла просто исчезла?

Ты пытаешься подняться, но он наступает на плечо, прижимая к полу.

— Ты приходишь сюда каждую ночь, — продолжает он, и в голосе не только ненависть — что-то тёмное, изломанное. — Пьёшь мой чай, смотришь своими мёртвыми глазами. Ты хоть раз чувствовала что-нибудь, кроме голода?

Он хватает тебя за волосы, запрокидывая голову. В другой руке — серебряный клинок. Лезвие прижимается к горлу, и кожа начинает дымиться. Ты кричишь — впервые по-настоящему.

— Теодор, пожалуйста...

— Пожалуйста? — он смеётся, и этот смех режет хуже серебра. — Эла тоже просила тебя остановиться? Она смотрела на тебя так же?

Ты не отвечаешь. Потому что он прав. Она смотрела. И ты не остановилась.

— Я не убью тебя, — говорит тихо, почти нежно. — Смерть — слишком просто для такой твари.

Он проводит лезвием по твоей скуле — медленно, любуясь, как кожа расходится под серебром. Ты смотришь в его глаза, в которых больше нет ничего человеческого. Ты сломала его. Он стал таким же чудовищем, как ты.

— Ты будешь жить, — продолжает он. — И будешь помнить её лицо. Моё лицо. Эту ночь.

Он встаёт, вытирает клинок о твою одежду, отходит к окну.

— Скажи, тебе ведь нравилось смотреть, как я тебе доверяю? Как я благодарен тебе за то, что ты рядом?

Ты молчишь, прижавшись к стене. Кровь капает на пол — тёмная, почти чёрная. Он подходит ближе. Так близко, что ты чувствуешь жар его тела.

— Представь, — шепчет он, почти касаясь губами твоего уха, — что будет, когда я приду к тебе. Найду твой дом, твоё логово.

Ты вздрагиваешь.У тебя никого нет. Но его слова всё равно бьют в цель — он уже стал тебе ближе, чем кто-либо за сто лет.

— Я не убью тебя быстро, — продолжает он. — Я заставлю тебя смотреть, как горят твои секреты. А потом напомню, каково это — быть беспомощной. Как Эла. Как все, кого ты убила.

Он проводит остриём по твоей щеке, оставляя тонкую полосу. Ты не дёргаешься.

— С этого момента, — произносит он медленно, и каждое слово падает, как камень в воду, — ты не охотник. Ты — добыча.