Тени сцены. 1 часть

Тени сцены. 1 часть


Глава первая: Затишье перед бурей


Осенний ветер гнал по университетскому двору желтые листья, закручивая их в причудливые водовороты. Хан Джисон стоял у окна на третьем этаже музыкального факультета, наблюдая за этим бесконечным танцем природы. Его русые кудри слегка растрепались от сквозняка, проникающего через неплотно закрытую створку, и он машинально провел пальцами по волосам, пытаясь их укротить.


В кармане его потертой куртки лежал скомканный листок с очередной песней — слова казались ему «теми самыми», когда он писал их прошлой ночью, сидя в своей крошечной комнате в общежитии с гитарой на коленях и кружкой остывшего кофе, но теперь, при свете дня, они казались плоскими, лишенными той искренности, которую он так хотел в них вложить.


— Ничего цепляющего, — прошептал он, перечитывая строки. — Опять ничего.


Его преподаватель по написанию текстов, пожилой мужчина с вечно недовольным выражением лица, вчера сказал прямо: «Джисон, вы пишете красиво, правильно, но в текстах нет души, нет той искры, которая превращает песню в гимн. Подумайте, о чем вы действительно хотите петь».


О чем он действительно хотел говорить? Джисон горько усмехнулся. Он хотел говорить о том, как каждое утро, проходя мимо танцевального корпуса, задерживает дыхание в надежде увидеть темные волосы и грациозную фигуру Ли Минхо, о том, как сердце пропускает удар, когда старший случайно смотрит в его сторону, о том, как он тайно пишет песни только для одного человека.


Но разве можно такое выносить на публику? В консервативном обществе, где даже шепот о подобных чувствах может разрушить карьеру? Джисон знал, что его мечта стать мировой звездой, известным музыкантом, может разбиться вдребезги, если хоть кто-то узнает о его тайне.


Он вздохнул и оторвался от окна, собираясь покинуть пустую аудиторию, но в этот момент в дверях появилась фигура, от которой у Джисона перехватило дыхание: Ли Минхо стоял на пороге, слегка запыхавшийся, явно поднявшись по лестнице бегом. Его темные волосы были небрежно откинуты назад, открывая высокий лоб и выразительные глаза, которые сейчас смотрели прямо на Джисона. Старший был одет в свободную черную футболку, подчеркивающую широкие плечи, и спортивные штаны, в которых он, кажется, собирался на очередную репетицию. Даже в таком простом виде он выглядел как ожившая статуя — безупречно, нереально, недосягаемо.


— Извините. — Голос Минхо прозвучал мягко, но с оттенком усталости. — Я не знал, что здесь кто-то есть. Мне нужно взять ноты с фортепиано.


— Я... я ухожу, — пробормотал Джисон, чувствуя, как щеки начинают предательски розоветь, и торопливо запихивая скомканный листок обратно в карман.


Он попытался проскользнуть мимо Минхо, стараясь не вдыхать аромат его парфюма — свежий, с нотками цитруса и сандала. Но в последний момент старший протянул руку, слегка коснувшись его плеча.


— Подожди, — сказал Минхо. В его голосе послышалось что-то похожее на удивление. — Ты же тот парень с музыкального, да? Хан Джисон? Я видел твое выступление на ярмарке для первокурсников. У тебя хороший голос.


Эти слова заставили Джисона застыть на месте. Минхо запомнил его? Минхо видел его выступление?


— Спасибо, — выдохнул он едва слышно, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Я... мне нужно идти.


И он сбежал. Просто сбежал, как трус, не в силах выдержать внимательный взгляд Минхо, в котором ему почудилось что-то большее, чем просто вежливый интерес. Но если бы он обернулся, то увидел бы, как Ли Минхо провожает его взглядом и в глазах старшего мелькает странная, почти болезненная тоска.


Минхо действительно заметил Джисона еще в начале учебного года. Тот стоял в углу огромного холла, сжимая в руках гитарный чехол, и выглядел таким потерянным и одиноким среди толпы студентов. А когда тот вышел на сцену, его голос прозвучал удивительно твердо, и в этом контрасте (хрупкая внешность и стальной внутренний стержень) было что-то притягательное.


Старший не понимал, почему этот первокурсник так зацепил его. Минхо привык к вниманию, к тому, что его окружают люди, носятся за ним, пытаются понравиться. Он отмахивался от всех, потому что ни в ком не чувствовал искренности. Но в Джисоне... В Джисоне было что-то настоящее, поэтому Минхо хотел узнать его ближе. Однако он не привык навязываться, поэтому просто наблюдал издалека: как Джисон сидит в библиотеке, погруженный в свои записи, как он перекусывает в кафетерии, где ест один, потому что ни с кем не общается в своей группе (он в целом был довольно скромным), как он играет на гитаре в парке, когда думает, что никто не видит.


Сегодняшняя случайная встреча стала для него или подарком судьбы, или искушением. Минхо не знал, что делать с этим странным влечением к младшему, но точно знал одно — он не хочет его терять.


Джисон бежал по коридору, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Завернув за угол, он врезался в кого-то, и тетради с нотами и текстами разлетелись по полу.


— Осторожнее, малыш, — раздался низкий голос, в котором слышалась едва скрытая насмешка.


Джисон поднял глаза и встретился взглядом с Кан Йерёном. Старшекурсник с факультета фотографии стоял перед ним, насупив брови и криво усмехаясь. На шее у него висела дорогая зеркальная камера — его постоянный спутник, который он носил с собой повсюду, словно оружие. Его темные волосы были зачесаны назад, а черные глаза сверкали каким-то недобрым блеском. Вокруг него собралась небольшая компания студентов, которая с любопытством наблюдала за этой сценой.


— П-простите, — заикаясь, произнес Джисон, опускаясь на колени, чтобы собрать тетради. — Я вас не заметил.


Йерён медленно наклонился, поднимая одну из тетрадей. Он пролистал ее с ленивым интересом, и его глаза сузились, когда он увидел нацарапанные строки: «Ого, — протянул он, не отдавая тетрадь. — Это твои стихи, Хан Джисон? Очень… интересно».


Джисон почувствовал, как холодный пот выступил на спине. Он протянул руку за тетрадью, но Йерён ловко отдернул ее назад.


— Не думал, что ты такой смелый, — продолжил Йерён, и его голос стал тихим, почти интимным. Он обвел взглядом своих друзей, которые тоже заглядывали в тетрадь и перешептывались. — Писать о любви к мужчине... да еще и к самому Ли Минхо… Ты либо храбрец, либо дурак.


Джисон побледнел. Он думал, что прячет тетрадь в самом надежном месте — в рюкзаке, среди учебников, но сегодня он второпях положил ее во внешний карман, и она выпала, когда он столкнулся с Йерёном. Глупая ошибка. Непростительная.


— Пожалуйста, отдайте, — прошептал он, чувствуя, как дрожат руки. — Это просто черновики, и они ничего не значат.


Но Йерён уже отдал тетрадь одному из своих друзей, который начал фотографировать страницы на телефон. Все происходило слишком быстро, а Джисон не успел ничего предпринять.


— Знаешь, Хан-и. — Йерён наклонился к самому его уху, и его дыхание коснулось кожи, вызывая отвращение. — Я думаю, у нас есть общий интерес — Ли Минхо.


Он выпрямился, одарив Джисона фальшивой, слащавой улыбкой. Его пальцы машинально поглаживали объектив камеры, словно он уже видел будущие фотографии, которые могли бы уничтожить этого наивного «перваша».


— Только, знаешь, — добавил он с нажимом, поднимая камеру и делая вид, что наводит фокус на Джисона. Щелчок затвора прозвучал как выстрел. — Минхо уже давно мой друг, и я очень забочусь о его репутации. Думаю, тебе стоит быть осторожнее с тем, что ты пишешь и кому показываешь, иначе эти замечательные стихи могут попасть в деканат или в интернет. Было бы очень грустно, если бы твоя карьера закончилась, так и не начавшись, правда?


Он оставил эти слова висеть в воздухе, развернулся и ушел в окружении своих друзей, оставив Джисона стоять в коридоре. Тот чувствовал, как пол уходит из-под ног, как комната сужается, а в груди разрастается холодная пустота. В ушах все еще звенел звук затвора камеры — будто приговор. Его тетрадь со стихами исчезла, а его тайна больше не была тайной, и Кан Йерён только что ясно дал понять, что будет использовать это против него.


Глава вторая: Паутина лжи


Прошло три недели, и жизнь Джисона превратилась в ад. Йерён не торопился использовать свое оружие — он наслаждался игрой, получая удовольствие от каждого момента страха, который он мог вызвать у младшего студента. Всё началось с мелочей: сначала это были просто «случайные» встречи в коридорах, во время которых Йерён неизменно держал камеру наготове, словно снайперскую винтовку. Он не фотографировал — он просто держал её, направляя объектив на Джисона, и этого было достаточно, чтобы у младшего перехватывало дыхание. Это был ритуал устрашения, молчаливое обещание: «Я вижу тебя всегда». Йерён действовал как опытный хищник, который сначала изучает жертву, а затем наносит удары, постепенно лишая её воли к сопротивлению.


Через три дня после той встречи в коридоре Джисон обнаружил в своём рюкзаке конверт — там лежала фотография, сделанная через окно музыкальной аудитории: Хан сидел за фортепиано; его пальцы замерли над клавишами; на лице застыло выражение мучительной сосредоточенности, а на обратной стороне было написано аккуратным, почти каллиграфическим почерком: «Ты выглядишь как в клетке. Красиво, но грустно».


Джисон тогда просто выбросил снимок, стараясь не думать о том, как Йерён смог подобраться так близко, оставаясь незамеченным, но через два дня пришёл новый конверт. На этот раз фотография была сделана в парке, где Хан часто уединялся, чтобы писать тексты. На снимке он сидел на скамейке, склонившись над тетрадью, и свет падал на его лицо так, что тени ложились особенно глубоко — драматично, кинематографично, почти красиво, если бы не одно «но»: на фотографии Джисон не знал, что за ним наблюдают; его лицо было расслабленным, беззащитным — и это было страшнее любых угроз. «Ты даже не представляешь, как ты уязвим, когда думаешь, что тебя никто не видит, — гласила подпись на обороте. — Следующее фото будет более... откровенным».


Джисон начал проверять все углы в своей комнате. Он заклеивал камеру ноутбука, зашторивал окна, даже в общественном туалете оглядывался через плечо. Паранойя стала его постоянным спутником.


Однажды утром на доске объявлений музыкального факультета появилась фотография, которая заставила его похолодеть. На ней был запечатлён тот самый момент, когда он плакал после провального выступления: его лицо, искажённое горем, слёзы, текущие по щекам, дрожащие губы. Снимок был чёрно-белым, с нарочитым художественным эффектом, словно Йерён действительно считал его произведением искусства. Подпись под фотографией, написанная от руки: «Слёзы, которые не стоят ни одной ноты, но смотрятся прекрасно в кадре».


Джисон сорвал фотографию дрожащими руками, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. Несколько проходивших мимо студентов видели это; они перешёптывались, косясь на него, и он знал: теперь они будут помнить его именно таким — сломленным и жалким.


Он хотел пойти к декану, но страх остановил его. Йерён, словно чувствуя это, прислал ещё один снимок — на этот раз Джисон был снят во время разговора с Минхо в холле: их лица были повёрнуты друг к другу, и в этом кадре угадывалась интимность, которую Джисон так старательно скрывал, а подпись гласила: «Хочешь, чтобы это увидел весь университет? Я думаю, это могла бы быть хорошая обложка для твоего будущего альбома».


Джисон сидел в своей комнате, сжимая фотографию в руках, и чувствовал, как его мир сжимается. Каждое утро он просыпался с мыслью: «А что сегодня? Какая новая фотография? Какое новое унижение?» Йерён никогда не говорил, чего именно хочет: он просто давал Джисону понять, что тот в его власти. Каждый снимок был ударом, каждая подпись — новым витком страха.


Когда они наконец встретились лично в библиотеке, Йерён уже не скрывал своего торжества. Он разложил перед Джисоном несколько распечаток: на одной из них был крупный план глаз младшего, испуганных и широко раскрытых, на другой — его дрожащие руки, сжимающие гитарный гриф, на третьей — он спит на стуле в библиотеке, беззащитный, как ребёнок.


Джисон почувствовал, как желудок сжался от тошноты. Он смотрел на красивые черты лица Йерёна, на его аккуратную стрижку, на дорогой свитер, который должен был создавать образ успешного и доброго старшекурсника, но в его глазах читалась холодная жестокость, и эта двойственность пугала больше всего. Йерён выглядел как идеальный портрет, который он сам же и создавал, — только внутри этого портрета было пусто, как в объективе камеры без пленки.


— У меня их сотни, Джисон-и, — сказал Йерён, перебирая фотографии с ленивым удовольствием. — Я собираю коллекцию: твоя жизнь, твои страхи, твои слабости — всё это теперь моё. Я могу сделать с ними что угодно, например показать на выставке или разослать по университетской почте, а могу просто выложить в интернет для всех, кому не лень.


Он наклонился через стол, и его голос стал тихим, почти интимным:


— Я хочу, чтобы ты чувствовал себя пойманным, Хан-и, как бабочка под стеклом. Потому что именно такой ты и есть — коллекционный экземпляр. И пока ты будешь делать то, что я говорю, я буду хранить свою коллекцию в тайне. А если нет...


Он щёлкнул пальцами, и его друг, стоящий у входа, поднял телефон, демонстрируя экран, на котором была открыта страница с несколькими фотографиями Джисона — теми, что должны были уничтожить его репутацию.


— Ты никогда не станешь звездой, — прошептал Йерён, улыбаясь. — Ты даже не закончишь этот университет. Я сделаю так, что от тебя останутся только фотографии.


Красивые, грустные, мёртвые. Будешь умным мальчиком — я сохраню их для себя, а будешь непослушным — покажу всему миру.


И Джисон сломался. Он просто кивнул, соглашаясь на всё, потому что не видел выхода. Он чувствовал себя загнанным зверем, и каждый щелчок затвора камеры Йерёна звучал в его голове как выстрел. Фотограф не просто шантажировал его — он методично уничтожал его, слой за слоем, используя свое искусство, чтобы превратить его жизнь в персональный ад.


Йерён встал, одернул свитер и снова улыбнулся — широкой, открытой улыбкой, которую все вокруг принимали за искреннюю доброту. Он поднял камеру и навел ее на лицо Джисона.


— Улыбнись, — сказал он. — В конце концов, это твой последний хороший снимок, поэтому хотя бы попытайся выглядеть достойно. — Он щелкнул затвором. Снова.


С этого дня каждый шаг Джисона был под контролем. Он перестал ходить в кафетерий, потому что там его всегда ждали насмешливые взгляды и бесконечные щелчки камер, которые сопровождали его повсюду. Он перестал играть на гитаре в парке, потому что знал, что Йерён или его люди наблюдают. В его шкафчике появлялись новые фотографии: он спит в библиотеке, он ест один, он пишет что-то в тетради. Каждый снимок был навязчивым напоминанием о том, что он никогда не один, даже когда ему кажется, что он в безопасности. Он стал тенью, пробирающейся по университетским коридорам, боящейся собственного отражения в зеркалах. Хан перестал есть, почти перестал спать, снова и снова прокручивая в голове сценарии того, как Йерён обнародует его тайну.


А Йерён тем временем наслаждался своей игрой. Он печатал новые фотографии и раскладывал их по конвертам, которые подкладывал в вещи Джисона. И тот знал, что Йерён хранит худшее для последнего удара, что он ждет момента, когда Джисон сломается окончательно, чтобы запечатлеть это поражение. Как настоящий художник, как хищник, который сначала играет с добычей, а потом наносит смертельный укус.


Тем временем Минхо заметил перемены. Он видел, как Джисон избегает людей, как бледнеет при виде Кан Йерёна, как прячет глаза, когда старший подходит слишком близко. Его сердце разрывалось от желания подойти, спросить, помочь, но он не знал, как, ведь Джисон всегда убегал при его приближении, словно боялся даже случайного контакта.


Однажды вечером, когда университет опустел, Минхо нашел Джисона на лестнице музыкального факультета. Тот сидел на верхней ступеньке, обхватив колени руками, и его плечи вздрагивали в беззвучных рыданиях. Его кудрявые волосы были взлохмачены, лицо было опухшим и бледным, а в руках он сжимал гитару как единственное спасение. Рядом с ним лежал открытый конверт с торчащей из него фотографией.


Минхо нагнулся и поднял снимок. Он смотрел на лицо Джисона, пойманное в тот момент, когда тот не знал, что за ним наблюдают: глаза широко раскрыты, в них застыл ужас, руки прижаты к груди, словно в попытке защитить сердце — это было интимно, больно и совершенно бесчеловечно.


— Он делал это всё время, да? — спросил Минхо. Его голос был тихим, но в нем слышалась сталь. — Фотографировал тебя, преследовал, шантажировал, использовал свое искусство как оружие.


Джисон не ответил. Он только сильнее сжался, словно ожидая удара. Тогда Минхо сел рядом с ним на ступеньку, не касаясь, просто находясь рядом.


— Хан-и, — успокаивающе сказал он, — что случилось? Ты можешь мне сказать. Я здесь, я не уйду.


Вместо ответа Джисон содрогнулся и сильнее прижал гитару к груди. Минхо заметил, как дрожат его руки, как он кусает губу, чтобы не дать воли звукам, готовым вырваться наружу. Его глаза были красными и опухшими, а на щеке красовался след от пленки, словно он прижимался к фотографии, пытаясь стереть воспоминание.


— Йерён, — наконец выдавил Джисон. Его голос был хриплым и сломанным. — Он... он знает про мои чувства к тебе, и у него есть много фотографий. Он делал их всю эту неделю. Все мои слабости, все мои страхи — он запечатлел их и теперь может показать их всем. Я… я не знаю, что делать.


Минхо замер. Он ожидал чего угодно, но только не этого. Он снова посмотрел на фотографию в своих руках и почувствовал, как холодная ярость поднимается внутри него.


— Что значит «знает»? — медленно переспросил он, сжимая снимок в кулаке.


Джисон поднял глаза, и в них была такая боль, что Минхо почувствовал, как его собственное сердце сжалось.


— Он нашел мои песни — те, что я писал про тебя и для тебя, — и теперь шантажирует меня, говорит, что покажет их всем, расскажет в деканате, опубликует в интернете. Но самое страшное — эти фотографии. Он сделал их, когда я думал, что я один, когда я плакал, когда я боялся, когда я... думал о том, чтобы сдаться. Он запечатлел все это.


Слова сорвались с губ Джисона потоком. Он рассказал все: о первых встречах в коридорах, о своих тайных наблюдениях, о том, как каждую ночь писал песни, посвященные Минхо, потому что больше не мог молчать, о том, как мечтал, что однажды они станут хитами и он сможет наконец признаться в любви, и о том, как Йерён уничтожил эту мечту, превратив ее в кошмар, используя каждую фотографию как удар, каждое изображение как клинок.


— Мне казалось, что я схожу с ума, — прошептал первокурсник. Его плечи опустились. — Он был так добр ко мне, когда мы впервые встретились. Расспрашивал о музыке, интересовался моими планами. Он просил меня позировать для его проекта, говорил, что я «фотогеничен», а потом, когда я подпустил его ближе, он начал использовать мои слова против меня. Он говорил, что защищает тебя, что я слишком опасен для тебя, заставлял меня верить, что я извращенец, что, если кто-то узнает, я потеряю все — тебя, карьеру, университет. И я действительно поверил. Он делал фотографии в самые уязвимые моменты, а потом присылал их мне с записками. Угрожал, что покажет их всем, если я не буду делать то, что он скажет. Сначала это были мелкие требования — не подходить к тебе, не говорить с тобой, потом он просил меня писать песни для него, чтобы он мог выдавать их за свои. Я чувствовал, что тону. Каждый день я просыпался и боялся, что сегодня он опубликует всё, что сегодня все узнают.

Report Page