Тени прошлого

Мулен крупным шагом пересёк улицу, свернул и направился к выходу из города. Думал ли он сбежать? Вряд ли. Мысли искрами взметались в его сознании; его опалил ужас. Единственное, чего он явно хотел, – удалиться от этого трактира.

Он минул окружную стену, бросился в поля. Страх самый лучший гонитель: он не отстаёт от своей жертвы, как бы быстро она ни бежала. Едва ли не скатившись по крутому склону холма, Мулен не замедлился, перемахнул через живую изгородь и остановился только у реки. Вода грубо прервала его побег. То была выставленная вперёд ладонь и властный приказ: «Стоять».

Спустившись к кромке воды, он умылся и отдышался. Птицы пели над его головой, порой тоже опускаясь к берегу, чтоб напиться; их ничуть не тревожил новый угрюмый сосед: бездвижность придавала ему сходство с камнем. Взгляд его замер на неведомой точке на противоположном берегу, грудь застыла, точно он не дышал; после дикого бега – нерушимая скованность, после агонии – мертвенность. Мулен так побелел, что на самом деле казалось, что он умер.

Что вызвало в нем этот безумный вихрь? Одно знакомое лицо.

Знакомые лица подчас имеют слишком сильную власть над чьей-либо жизнью. Некоторые из них доставляют боль, иные – ужас. То, что увидел Мулен, представлялось ему хладной рукой из преисподней, постучавшейся в его дверь.

Обритая плешивая голова с пучками редких серозных волос, нервный рот с острыми зубами, часто искажающийся в недоброй ухмылке, от которой проваливалось сердце, два шустрых крысиных глаза, подмечающих каждую нитку в одежде. Мулен был уверен: он увидел Паршу. С ним в трактир пришел ещё какой-то тип, но он не занимал Мулена.

Парша сбежал с каторги немногим раньше, до казни Клода, и был последним предупреждением старшего надзирателя Мореля. Последнего Мулен не знал; в его душе боролись два титана: вновь потревоженная скорбь по Клоду и страх за свою жизнь. Эти мысли перекликались, перебивали одна другую.

Двум беглым каторжникам находиться в одном месте опасно. Один может навлечь на след другого. Если Парша хоть как-то обратит на себя внимание местного правосудия, под раздачу попадет и Мулен, который даже не представлял, что ему грозило. Страх когтями сдавливал его горло, не ослаблял хватку, превращаясь в железный ошейник.

Вновь вернуться на каторгу? В бездну бесчеловечности, в край, что хуже ада, ибо господствуют там не демоны, а люди? В острог, сколоченный для зверья и используемый человеком? Возвратиться к ежедневному тяжелому труду, к побоям за мелкую провинность? Снова тащить на ноге ядро, спать на соломе и есть скудную пищу? Дать поглотить себя темноте, где не видно и проблеска надежды? Едва не утопшего погрузите в воду; пострадавшего от пожара заставьте смотреть на огонь; предложите воскресшему снова лечь в гроб. Отчаяние этих людей приближалось к отчаянию Мулена.

Он желал бы бежать прочь, но не знал куда. Он плохо понимал, где находится; его привели сюда чутье, ноги и батальон Фонтенеля, с которым он пошел ради своей безопасности: вряд ли беглого каторжника будут искать среди рядов солдат, так думалось ему.

Все, чего хотел Мулен, – жить. Быть шестнадцать лет в заточении, не принадлежать самому себе, не знать любви, доступной всем на свете, но не ему. Таким людям не надлежит иметь семью. Все человеческое отнято у них: права, честь, семья, имя, тело и душа – ничто больше не принадлежит таким, как он.

Однако всегда найдется тот, кто презирает такие правила, или не принимает их в силу чистого молодого сердца. Клод – одно это имя заставляло взор Мулена ожить. Звезда среди ночной тьмы – вот чем был Клод. Этот юноша, ещё совсем ребенок, такой светлый и невинный, делил солому с Муленом; с ним, кого чаще называли грязью, отребьем и скотом, нежели человеком; Он, кого величали не иначе, как Ваша Милость, с ним, чье забытое имя сменилось на номер. Клод делил с ним еду, залечивал раны, спасал от палочных ударов. Его нежные руки выполняли работу каторжников, ангельское лицо пачкалось в пыли. Это дитя дня было совершено чуждо загробному миру, куда оно попало.

«Единственный, кто меня любил,» – подумал Мулен, и угол его рта дрогнул; статуя ожила. – «Он спасал меня не раз. А я не смог его спасти…»

Ему вспомнился день казни, и по телу его пробежала дрожь. Даже надзиратели тогда скорбели. Нашелся лишь один, кого не тронула ни самоотверженность, ни трагичная судьба Клода; им был Король.

Мысль о нем снова натолкнула Мулена на Паршу. Об этом человеке невозможно было думать без отвращения; если бы его внешность стала похожа на нутро, он напоминал бы больное животное, от которого хотелось отпрянуть. И все же: зачем он здесь? Возможно ли, чтоб его подкупили и отправили на поиски Мулена? Каторжник знает каторжника, ему будет легче войти в доверие к своему, сдать его и, кто знает, получить вознаграждение.

Мулен впился пальцами в землю. Нет, возвращаться на каторгу он крайне не хотел, если только «не хотел» вполне выражает всю силу его ненависти к этому месту.

«Я больше не зверь…» – ныло его сердце, а взор упивался небом, словно желал насмотреться на него на всю жизнь.

Как бы он мечтал исчезнуть, стать другим человеком, начать все сначала!..

«Человек живёт лишь единожды,» – вспомнились ему слова Клода, и он с отчаянием вздохнул: его жизнь загублена, искалечена, искромсана. Затем удар совести настиг Мулена – ведь так думает он, живой, в то время как бедный Клод мертв; и он поднялся, весь дрожа. Глаза и щеки его горели, как от лихорадки.

До его слуха долетели звуки борьбы, выстрелы, крики. Он обернулся на город: огромная толпа вооруженных крестьян подступала к Ла Рош-сюр-Йону. Шок вытеснил все прежние чувства, и Мулен в бездействии наблюдал за битвой, хотя волна взбешенного народа двигалась и по направлению к нему.

– Что же вы стоите! – дернула его за рукав крестьянка, появившаяся неизвестно откуда. – Они вас убьют! Идёмте за мной.

Не говоря ни слова, Мулен пошел вслед за незнакомкой; они нырнули в живую изгородь, на время скрывшись из виду. За изгородью располагалась скромная хибара, однако женщина повела его не туда; оглядевшись, она приблизилась к дереву и подняла полог сухих веток. Под ними зияла дыра – землянка.

Мулен хотел спросить ее, но женщина возразила:

– Быстрее! Они уже близко!

Тогда он спустился в землянку, и женщина опустила полог, словно крышку гроба. Мрак и сырость окутали Мулена.

Сколько прошло времени с тех пор, как ушла крестьянка? Он совсем потерял счёт минутам, и тем не менее они явно ощущались, волочась с ужасной медлительностью. Вокруг стояла лишь чернота; она поглощала собой всё и, отнимая облик, превращала в ничто. Время, как отголосок земного мира, растворялось в ней.

Ноги Мулена сковывал холод, пока разум одолевала сонливость. Найдя опору, он устало прислонился к ней и прикрыл глаза.

Тот час ему послышался плеск воды; она лизала голые ступни Мулена, шепталась у его головы. Он был под водой, на дне? Нет. Тело его едва слушалось, но Мулен осмотрелся: он лежал в лодке. Над ним простерся высочайший свод пещеры, уносившийся в бесконечность и окутанный черным туманом. Пещера тянулась, точно коридор, и не было ей конца. Пелена мрака застилала то, что осталось позади лодки, и то, что ждало ее впереди. Вокруг исходило пеной чернильное море, хотя не издавало ропота.

Единственный звук раздавался под каменными сводами – мерный шум вёсел. Найдя в себе силы, Мулен поднялся, чтоб взглянуть на лодочника, и грудь его похолодела.

Сквозь голую и тощую грудь лодочника пробивались черви, оставив место, где принято находиться сердцу, пустым. Бледные руки, пусть и худые, гребли в сей час с титаническим упорством. Торс его опоясывало красное тряпье; так алело оно в сумраке, что Мулену показалось, что ткань красная от чьей-то крови. Какой же ступор овладел Муленом, когда взор его пал на лицо лодочника. Он узнал Паршу и отшатнулся, едва не вывалившись за борт.

Вымолвить что-либо Мулен не мог, словно чья-то властная рука запечатала его уста. Но ему требовалось узнать, куда везёт его Парша; тогда он в отчаянии стал прислушиваться: его лодочник лихорадочно бормотал:

– Двадцать девять… Тридцать! Тридцать монет за тебя. За Клода и за тебя. Два раза по тридцать за кровь.

От ужаса Мулен проснулся; холод поднялся до плеч. Резко отбросив полог веток над головой, он выбрался из ямы, позабыв о всякой опасности быть схваченным. С каким наслаждением он посмотрел на небо и отдышался. Чистый воздух опьянил его, и Мулен, обогнув исполинское дерево, сел меж корней и впал в задумчивость; он так устал, будто обошел весь мир.

Тем временем возвратилась женщина. Первое, что она увидела, – пустая землянка. Прикрыв рот рукой, она оглядывала яму.

– Его нашли, похитили и убили! Ужасно… А ведь это я оставила его в этой темнице, я обрекла этого незнакомца на смерть!.. – она окинула местность тревожным взором. – Как я могла! Я хотела помочь, а заместо этого погубила…

Пока она отдавала себя на бичевание совести, Мулен, не слыша ничего, поднялся и вышел из-за дерева. Проходя мимо обомлевшей крестьянки, на долю которой выпало слишком много волнений, он очнулся от дум.

– Я обязан вам жизнью, – молвил он. – Как вас зовут?

– Мадлен, – бледная, обронила женщина.

Мулен вздохнул со стыдом и досадой:

– Мне совершенно нечем вам отплатить. Я беден.

– Идите, месье, – готовая вот-вот упасть в обморок от пережитого, проговорила крестьянка. – Не нужно мне ничего, – и сама направилась прочь.