Тень у порога. Часть 1. САТХ. Пролог 4-7

4

К третьей неделе Арий был так же не готов, как и к концу первой. Разве что само собою запомнилось пересказанное Ланассой или уроки Шемэча… Мальчик становился все мрачней и мрачней.

Такая наука его убьет, а если не убьет, то сломит. Ланассе же оставалось только беспомощно смотреть на то, как ее жизнерадостный здоровый сын превращается в затравленного звереныша.

Он плохо спал. Вскакивал и кричал по ночам. И она стала ночевать в его комнате, чтобы успокоить после увиденного кошмара. Узнав об этом, Авор рассердился.

— Ты сделаешь из него неженку! Он не девочка, Ланасса! Как бы ты его не любила, помни о том, что твой сын — будущий мужчина и будущий сатх!

— Прошу тебя, Авор, прошу… Он еще ребенок. Как только вернется нормальный сон, я тоже вернусь в супружескую постель. Мне кажется, Арий болен.

И сатх уступил, но недовольство осталось. И Ланасса продолжала спать на софе рядом с кроватью мальчика.

В ту ночь страшно выли собаки. Так, будто рядом бродил какой-то дикий зверь, или надвигалась страшная буря. Ланасса мерзла, кутаясь в плед, хотя ночь обещала быть жаркой. Арий уснул с вечера очень рано. А когда стемнело, пришел конюший мальчик и доложил, что Ло ведет себя странно, и никто не может ее успокоить. Сына будить Ланасса не позволила. Тем более что спал он крепко, впервые за столько дней не вертелся и не стонал во сне. Даже жуткий вой, доносящийся с псарни, его не тревожил.

Она не сомкнула глаз до глубокой ночи. Лежала, вспоминая в мельчайших подробностях сон. Думала о его значении. Ей не так часто снились вещие сны, но о том, что именно это сновидение открывает будущее, она знала. За месяц до смерти отца снилась черная змея, заползшая ему на грудь. Отец умер от болезни, во сне. Такой мирной спокойной смертью, какой воин больше всего страшился.

Ланасса силилась вспомнить черты человека, потушившего факел в комнате ее сына. Но вспоминались лишь черные глаза и его пронизывающий взгляд. Он не был похож ни на Шемэча, ни на кого-то из знакомых… Чужой. Чужой, который принес смерть. А может сам Ва… Внутри все выгорело от беспокойства, от страха, от сомнений. Ожидание беды хуже, чем сама беда. И Ланасса обращалась мысленно к Бессмертным Слас, моля о помощи, что делала крайне редко. Слас она верила мало. Ни в них, ни им… Но сегодня она истово молила мудрую Двиш растолковать ей значение сна. Молила и Повелителя Наваждений Амса, боясь запутаться еще больше.

А потом все стихло, и вой, и ночные птицы, и шелест ветра, и даже сверчки. И Ланасса, свернувшись клубочком, уснула, спокойно и глубоко, как в детстве.

Ее разбудил крик сына. Громкий. Пронзительный. Наполненный болью. И какой-то… чужой. Она не узнала его голос, лежала, пытаясь понять, кто кричал. Затем вскочила, бросилась к Арию… Тот приподнялся на локтях, тяжело дыша и дико оглядываясь по сторонам.

— Арий! Сынок! — Ланасса прижала его к груди, отстранилась, чтобы заглянуть в глаза…

И не узнала!

Нет. Черты сына не изменились: тот же нос, губы, темно-каряя, почти черная, радужка глаз, но глаза не его. Совершенно незнакомые… Чужие…

— Арий, что с тобой?

Он не отозвался, продолжая глядеть мимо нее.

— Что случилось?

Внутри что-то оборвалось. Она медленно отпустила его. Отпрянула. Он все так же молчал, озираясь, разглядывая комнату и ее саму, как будто видел впервые.

— Ари… — его имя застряло в горле.

И Ланасса почувствовала то опустошение, которое приходит с потерей близкого человека. Эта воронка бездны внутри, затягивающая всякую радость и любой свет. Так же было, когда умер отец.

Каменная комната… Открытая дверь… Потушенный факел… И чужой там, где место ее сыну… Отчуждение, страх, боль и неизбежность — все смешалось, став комом в горле, опалив огнем сердце. Сон сбылся. И теперь сомнений не осталось.

Она не могла этого объяснить, не смогла бы найти доказательств, но уверенность внутри, что этот ребенок на кровати — уже не ее сын… не Арий, вдруг выросла до размеров речного чудовища и придавила ее своей невообразимой тяжестью.

Ланасса сползла с кровати, спотыкаясь, добрела до софы. Уселась, подтянув ноги, обняв дрожащие колени. Зарыдала.

Незнакомец в теле ее сына откинул голову на подушку и затих. А Ланасса так и сидела, беспомощно подвывая, словно брошенная хозяином собачонка.

5

Он болел. Горел, терял сознание, его била дрожь, и конечности скручивала судорога. Он был бледен, как побеленная стена. Лицо изменилось — вытянулось, осунулось. Глаза впали.

Лекарь — лучший во владениях сатха, только разводил руками, дрожащими пальцами перебирал свои пузырьки с лекарствами. Запинаясь в страхе перед господином, делал предположения о причинах болезни, но правдоподобного ответа так и не нашел. Авор пригрозил повесить его, если мальчик не выздоровеет.

А Ланасса не могла заставить себя переступить порог этой комнаты. Она стояла в дверях, оплакивая сына. И не хотела, чтобы он выздоровел. Не хотела больше встречаться с ним взглядом. Это не Арий…

— Не бойся, — Авор обнимал ее за плечи. — Обычная лихорадка. Я уверен. У кого в детстве не было лихорадки?..

Ланасса молчала.

— Он выживет. У нас сильная кровь. У тебя и у меня.

Она хотела только одного, чтобы вернулся ее сын — настоящий Арий, не тот, кто сейчас цепляется за жизнь в чужом теле. И где-то глубоко внутри знала — это невозможно. Ария больше нет. Ее сын прошел Врата Ва.

В тот день, когда он встал на ноги, Авор устроил праздник. Лекарь уверил всех, что опасность миновала, и возврата болезни нет.

Он был молчалив, погружен в себя. Ходил с трудом. Ничего и никого не узнавал. Даже на свое имя не всегда отзывался. Все, кроме Ланассы, считали это последствием болезни. Все странности списывали на пережитую лихорадку.

— Не хочешь проведать Ло? — спросила Ланасса, преодолевая отвращение к этому существу.

— Ло? — он удивился.

Ее Арий никогда не забыл бы Ло. Никогда…

— Твоя кобыла, — вмешался Авор. — Пойдем, она, наверняка скучает по тебе.

Чужой поежился. И рассеянно побрел рядом с сатхом. Ланасса шла сзади. Не его походка. Не его движения. Не его осанка… С кровати встал другой.

Ло тоже его не узнала. Ржала и дергалась. А конюх, успокаивая кобылу, сетовал на микстуры лекаря, запах которых не нравится животным. Кто же он? Кто?.. Ненависть к тому, кто занял место ее сына, по капле просачивалась внутрь, чтобы когда-нибудь затопить, переполнить душу.

Уже через две недели Авор решил, что Арию можно вернуться к обучению. И в первый же день Фоз Рау, проводивший занятия в утренние часы, привел его в столовую, где сатх и сатхи собирались завтракать. Учитель сдержанно поклонился и заявил:

— Мне больше нечему учить сатхарити Ария.

Авор нахмурился.

— Он снова небрежен? Не почтителен? В чем дело? Перенесенная болезнь — это не повод пренебрегать занятиями!..

— Нет, — Рау снова поклонился. Его тонкие усики дрогнули, Ланасса ощущала волнение, исходившее от учителя, как тепло от камина, но мастер Ионай больше ничем не выдал своих эмоций. — Ваш сын, сатх Авор, только что продемонстрировал мне все сто семьдесят семь приемов Ионай. Назвал и исполнил.

Повисла тишина.

Это не Арий. Ланасса отвернулась. Авор в изумлении смотрел на сына… на того, кого он считал сыном.

— Вы шутите? — выдавил сатх.

О нет, фоз Рау никогда не шутил. Невозмутимость и серьезность — два вернейших его спутника. Ланасса горько усмехнулась. Неужели кроме нее никто не заметит перемен в сатхарити? Неужели они не понимают, что Арий умер?!

— Нет, горр. Сто семьдесят семь приемов, составляющих искусство Ионай, — повторил мастер, чеканя каждое слово. — Приемы выполнены не безупречно. Но только потому, что сатхарити Арий — еще ребенок. Некоторые движения сложны для его маленького тела. Если вы хотите, чтобы ваш сын стал мастером Ионай, я должен передать учительство более достойному.

— Я решительно ничего не понимаю, — Авор затряс головой.

Арий стоял с таким видом, словно говорили не о нем. Ланасса подумала, что он с тех пор, как встал с постели, ни разу не назвал ее матерью, а Авора отцом. И не удивительно.

— Откуда тебе известны все приемы Ионай? — спросила она, понимая, что правды не услышит.

— Я их изучил, — ответил он безучастно, глядя спокойным змеиным взглядом прямо ей в глаза. Она не выдержала — отвернулась.

— Может быть, ты с тем же усердием изучил и труды Гавойра? — сатх сдавлено усмехнулся.

— Да, горр, — кивнул тот, кто был в теле ее сына.

Ланасса не могла думать о нем, как об Арие. Не могла мысленно называть его Арием. Незнакомец. Чужой. Некто… Быть может его можно изгнать? И настоящий Арий вернется? Только одна эта мысль, даже не надежда, а тень надежды, давала Ланассе силы жить, терпеть, смотреть на все происходящее, остаться в своем уме… Может, маги? Магистры? Верховный Магистр? Кто-нибудь могущественный поможет ей? Шемэч? Он ведь имеет среднюю степень и учился в Высшей Школе, пусть и не закончил ее. Шемэч просто обязан заметить… сказать Авору.

И Шемэч заметил. И сказал. Но его трактовка неожиданно открывшихся необычных способностей у сатхарити, была совсем не той, которую хотела услышать Ланасса.

— В Арие раскрывается искра, — говорил он сатху. — Вашему сыну нужен хороший учитель магии.

— Младшую степень можете дать ему и вы.

— Младшую? О нет, горр, нет! Посмотрите на него! Полтора месяца назад он не знал, с какими странами граничит Итир, сегодня может начертить карту известного мира! Он в подробностях рассказывает мне историю любого государства, какое я не назову! Он указал мне на неточности в трактовке учения Гавойра! Он вел со мной дискуссию о философии Ройдла! Не говоря уже о чудесном постижении искусства Ионай. Даже каллиграфия и высокая лира фоза Тайнока не остались в стороне. Вы сами слышали, как он исполняет великого Асията! И хотя я не любитель музыки…

— Мне известно о его успехах. Что вы хотите сказать, фоз Шемэч?

— То, что объяснить подобное успехи можно лишь одним — просыпающимися способностями к магии. У достаточно одаренных в этой сфере людей, необыкновенным образом активизируется память и мышление. Но такой дар невозможно оставить без присмотра. Я мог бы научить его азам, но эти азы Арий уже знает.

— Знает? — Авор поднял бровь. — Откуда ему знать азы магии?

— Если быть до конца честным, я сам этого не понимаю. — Шемэч нервно вздохнул. Сделал паузу. — Вчера я завел речь об истинных знаках Слас… Вам, горр, как человеку, уважающему всякое просвещение, должно быть известно, что изображения Слас — не те упрощенные примитивные рисунки, что используются для игры в тав-слас, а истинные, изначальные — доступны лишь одаренным людям. Не имеющие искры не могут повторить пересечения линий, не могут ни увидеть, ни запомнить знаки. А уж начертить их все, попарно, как принято в классической школе, с обескураживающей точностью… способен только маг, и обученный маг.

Авор кивнул. Ланасса закусила губу. Она молила Гри открыть мужу глаза.

— Такого, как Арий, я вижу впервые, — продолжал Шемэч, подавшись вперед в кресле, и позабыв о своем вине в бокале. — Я ведь точно знаю, что не давал ему азов, даже не разговаривал с ним на тему магического искусства до вчерашнего дня. Но когда я показал ему изображение Двиш — истинное изображение, он увидел и назвал!

Авор потер лоб, откинулся на стуле.

— После я спросил, какие еще знаки ему известны и может ли он мне начертить хотя бы один.

— И что? — сатх нетерпеливо нахмурился.

— Он изобразил и назвал все. Все! Восемнадцать Слас!

— Но… Откуда?

— Как вы это объясните? — вмешалась Ланасса. — Арий никогда не учился магии. Как вы объясните такое озарение, Шемэч?

— Ваш сын чрезвычайно, сверх меры одарен! — воскликнул Шемэч, подскочив на месте и расплескав вино. — Такой талант…

— Иногда мне кажется, — процедила Ланасса, в упор глядя на Авора, — что это больше не наш сын. Его словно подменили.

Муж не отреагировал на ее слова. Шемэч непонимающе замигал, сел на место.

Воцарилось долгое молчание.

— Меня и радуют, и пугают его успехи, — медленно, выверяя слова, произнес наконец Авор. — Я боюсь, как бы столь стремительное приобретение знаний не повредило разуму мальчика. Вы знаете, Шемэч, что Дом Магов я уважаю. И если дарования сатхарити столь велики, что ему крайне необходимо обучение именно там, то я готов… Но мне кажется, принимать окончательное решение еще слишком рано.

— Сатх Авор, речь не о Доме Магов! — горячо отвечал Шемэч. — Вы правы, об этом еще рано. Но я прошу, умоляю вас, пригласите для его обучения Магистра!

Почему он так печется о магическом образовании сатхарити? Почему так возбужден и заинтересован? Может быть, Шемэч как-то замешан в том, что случилось с ее сыном? Ланасса рассматривала этого сухого лысеющего человека, стараясь проникнуть в самую глубину его мыслей. Если бы это было возможно… Но по поводу Магистра она была с ним согласна. Маг с Высшей степенью сможет распознать подмену. Вернуть ей сына. Хотя, сможет ли?

Только нельзя допустить, чтобы Шемэч давал советы, относительно кандидатуры учителя. Если он замешан, нужно ограничить его вмешательство.

6

Поиски Магистра пришлось отложить. На золотом руднике Великого Князя, который был поручен заботам сатха ош Мирас, дела пошли из ряда вон плохо. Авор днями пропадал в поселении на горе Бигар. А следующей весной, когда наконец наладилась добыча золотоносной руды, разлилась Унвира, затопив часть плодородных земель ош Мирас. Но гораздо больше пострадала соседняя сатхинара. Ош Таф называли еще Междуречьем из-за расположения между реками Айпи и Унвирой. Здесь наводнение стало настоящим бедствием, едва не погубив все добро и принеся с собой голод. Помощь сатху Тачеа и его семье для Авора было делом чести, тем более что оба Владетеля договорились о будущей свадьбе их детей. Тачеа имел дочь — сатхиси Валисию примерно того же возраста, что и Арий.

Арий, точнее тот, чьего имени Ланасса не знала, оставался мрачным, нелюдимым и всезнающим, даже не пытаясь играть роль ее сына с большей достоверностью. Он все так же удивлял Шемэча новыми и новыми познаниями во всех сферах науки или искусства. Касательно магии, однажды Шемэч проговорился, что мальчик владеет ею на уровне никак не меньше Младшего Магистра.

Тайнок и Рау покинули замок Амицин в тот же год. Оба в один голос заявили, что не могут брать денег за наставление ученика, который сам способен учить их. На самом же деле они побаивались нового Ария, его могущества и ниоткуда взявшихся знаний. Если кто из них и заподозрил подмену, то эта мысль была на грани безумия, и учителя молчали. А сумасшедший Шемэч, казалось, встретил родственную душу, ему, нравились перемены в сатхарити, как, к сожалению, и Авору.

Ланассе же оставалось только наблюдать и ждать. Она ненавидела это существо всем сердцем, но что-либо предпринять, разоблачить вора, укравшего тело, и убийцу настоящего Ария была не в силах. Заяви она нечто подобное мужу или кому-нибудь еще — и ее запрут в Пристанище Смиренных сестер, как утратившую разум. А может еще хуже — обвинят в причастности к темной магии.

Ланасса подолгу гостила в доме матери. И стареющая вдова никак не могла понять, почему прежняя граничащая с одержимостью, всепоглощающая любовь Ланассы к сыну вдруг превратилась в безразличие. А под холодным равнодушием скрывалась ненависть, которую нельзя было показывать никому.

Бабушка жалела Ария, не понимая, что ее внука уже не вернуть, она бы сама отправилась в Амицин, чтобы окружить мальчика теплом и заботой, которых его лишила мать, но здоровье, слава Бессмертным, ей не позволило сделать это. Вместо себя витани Тис отправила в дом Авора свою старую подругу Паэллу, строго наказав опекать Ария и не давать спуску Ланассе, если та будет слишком жестока с сыном. Вскоре мать Ланассы умерла, оставив ее одну на этом свете, без понимающего и близкого человека рядом, одну против всех, вынужденную вернуться в холодный и пустой замок мужа.

Дни сменялись неделями, а недели складывались в месяцы.

Радость навеки покинула замок Амицин, ушла вместе с детским смехом и мальчишескими шалостями. В Арие поселился старик, ничему не удивляющийся, ничем, кроме книг, не интересующийся. Он проводил время в библиотеке, в своей комнате или в оборудованной вместе с Шемэчем лаборатории. Кобылу Ло, которая так и не подпустила чужака к себе, подарили сатхиси Валисии. Охота и скачки были забыты.

Спустя три года Авор, подначиваемый Шемэчем, все-таки нашел время, чтобы посетить порт Отва — ближайший к Острову Тласа город, куда, в отличие от самого острова, допускали посторонних людей. Здесь можно было нанять Магистра для обучения сына. Мало какой сатх позволял себе такую роскошь. Иногда для детей иниров или инир-джабов, претендующих на домашнее среднее образование, приглашали Младших Магистров, отвалив кругленькую сумму итирским золотом или шаарийскими камнями. Но сатхи либо отправляли отпрысков в Дом Магов, либо ограничивались Младшей Школой, обеспечить которую мог менее обученный, но и менее дорогостоящий, нежели Магистры, маг, вроде Шемэча.

Сатх, не пожалев денег ради сына, привез Младшего Магистра Эфаноя — флегматичного тучного мужчину средних лет. К рассказам о необычных способностях будущего ученика тот отнесся довольно скептически, выслушивая похвалы Шемэча на первом их совместном ужине в семье сатха Авора с кривой недоверчивой улыбкой.

— Знание и применение — разные вещи, — веско утверждал Эфаной, а Шемэч, захлебываясь от желчи, все же не смел возразить дипломированному магу. — Запомнить можно много. Даже пересмешник повторяет звуки, иногда слова, но понимает ли он их смысл? Да, безусловно, магия в крови делает человека способным запоминать больше и быстрее, но бездумное заучивание не сделает из мальчика мудреца или Магистра. Пусть он запомнил все знаки Слас — это похвально. Многие приходящие в Дом Магов утверждают, что готовы к любым испытаниям, и рвутся тут же сдать экзамен на Старшего Магистра. Обучившись кое-каким азам у бродячих шарлатанов, — при этих словах Шемэч, к огромному удовольствию Ланассы, покраснел от злости, — они думают, будто познали все глубины магии. Но это не так.

— Вы думаете, что мальчик просто прочел много книг? — Не сказал, а скорее прошипел Шемэч.

Эфаной взглянул на Ария, поглощающего ужин с такой безучастностью, словно говорили не о нем, а о сыне поварихи из соседней сатхинары.

— Прочитал или услышал. Он способен впитывать в себя все, словно губка. Я наблюдал подобное в Доме Магов. Запоминает быстрее, чем усваивает. Вы, фоз Шемэч, наверняка обучили его простейшим формулам плетений. Может быть, он способен зажечь огонь или заморозить воду. Может даже удерживать щит. Но я уверен, что более сложные манипуляции ему недоступны.

Магистр наслаждался своим превосходством. Но Ланассе он нравится, хотя бы тем, что не превозносит этого проклятого чужого, занявшего тело ее сына, и ставит на место Шемэча.

— Ваше вино, сатх Авор, достойно всяческих похвал, — Эфаной поднял наполовину опустевший бокал. — Откуда вы его привозите?

— У меня есть собственные виноградники, — улыбнулся Авор.

— О! Это просто замечательно!

— Позвольте, наполнить ваш бокал?

Сатх протянул руку к графину с вином, но тут послышался голос Ария, поднявшего голову от тарелки:

— Позвольте, я сам это сделаю. Для аурра. — Его улыбка показалась Ланассе отвратительно злой.

Не успел Эфаной ответить, как струйка алой жидкости сама собой поднялась из графина и рубиновой лозой нагнулась к бокалу Магистра.

— И вам, сатх, — добавил Арий.

«Не отец — сатх!» — подумала Ланасса.

Вторая такая же струйка изогнулась к бокалу Авора, третья направилась в бокал Шемэча, четвертая в чашу мальчика, предназначенную для напитков, более подходящих детям, нежели вино. Еще одна струйка устремилась вверх, завилась в спираль, напомнив диковинный красный цветок и наполнила пустой бокал, стоявший рядом с графином. Ланасса поморщилась, глядя, как стеклянный сосуд наполняется алым, похожим на кровь вином. В его жилах течет кровь Ария, он говорит голосом Ария, смотрит его глазами, но этот человек — не ее сын…

За столом почему-то воцарилась тишина, густая и томительная, наполненная каким-то тайным недоступным Ланассе смыслом. Это раздражало.

— Тебе еще рано пить неразбавленное вино, Арий, — язвительно заметила она.

— Здесь молоко, матушка, — с холодным расчетливым, совсем не детским сарказмом сказал он, — можете убедиться, — и поднес к ней свою чашу.

От слова «матушка» Ланассу передернуло. В чаше действительно оказалось молоко — очередной магический фокус. И чужак вел себя странно, он демонстрировал белую жидкость в своем сосуде не только ей, но Шемэчу с Эфаноем. Краем глаза Ланасса заметила, что бокал Магистра наполнен вовсе не вином, что-то прозрачное… Вода? Этот демон превратил знаменитое вино ош Мирас, которое похвалил маг, в простую воду? Это же оскорбление! Он специально оскорбил Магистра и собственного отца? И это сойдет ему с рук?

Глаза Эфаноя расширились. Ланасса застыла, предвкушая ожидаемую развязку — наказание этого существа, а может и разоблачение…. Шемэч прячет ухмылку. Торжествующую ухмылку? Что все это значит?!

Магистр рассеянно пригубил из своего бокала.

— Вода… — тихо произнес он. — Это вода.

— Арий? — нахмурился сатх Авор. — Что это значит? Горр Магистр хотел вина…

Эфаной поднял руку, прерывая сатха.

— Вот это плетение… — произнес Магистр, наконец взяв себя в руки, — довольно сложное. Что ж… Похвально, похвально.

— Я, конечно, ничего не понимаю в магии, — Ланасса разозлилась, это восхищение в глазах Старшего Магистра не лезет ни в какие ворота, — но разве управление водой — не самое слабое волшебное действо?

— О! — воскликнул Шемэч, которого никто не спрашивал, он порывисто вскочил, сверкнул лихорадочно горящими глазами: — Позвольте объяснить. Безусловно для непосвященного в искусство вот этот магический акт, — он поднял одну струйку из своего полного бокала и перелил вино в стоящий рядом чистый бокал, — и то, что нам только что продемонстрировал сатхарити Арий (я, между прочим, не могу этого повторить), кажется совершенно одним и тем же — управлением жидкостями, что представляет собой основы обучения, и требует знаний простейших, элементарных заклинаний. Но на самом деле это далеко не так. Создание одного, так называемого, «водяного щупальца» — для мага просто, как подсчет собственных пальцев, но чем больше ветвей такого заклинания, тем оно сложнее, притом сложность растет в невыразимых пропорциях, особенно если каждое из щупальцев выполняет свою собственную задачу: направление движения, длина, составление узора и так далее.

Как ни странно, Магистр не прерывал его вдохновенную речь, с интересом слушал и сатх, а Ланасса злилась все больше и больше.

— Говоря простым языком, — продолжал Шемэч, создать одну ветвь может и начинающий. Две ветви одинаковой длины, выполняющие совершенно синхронные действия в одном направлении — вполне естественно для Младшей Школы. Но три и больше ветви с разными задачами, к тому же обращение вина в воду и молоко — это уровень настоящего мастера. Понимаете меня?

— Шемэч прав, вся тонкость в том, — степенно сказал Эфаной, жестом призывая учителя присаживаться, — что мастер может продемонстрировать свой уровень, не привлекая внимания, и его намек будет понятен только магам. Когда-то давно, еще до основания Высшей Школы, ученик сдавал экзамен Пяти чаш, доказывая свой уровень мастерства. За стол садились учитель, ученик и двое других магов высокого уровня. Перед учеником ставился кувшин с вином и пять чаш.

— Наполни чаши вином, — говорил учитель, и ученик выполнял почти то же, что сделал сейчас ваш сын, сатх Авор, кроме витых цветов, конечно же, — Магистр улыбнулся, — Вино в чаше ученика, тот должен был обратить в молоко, символизирующее свое ученичество, вино в чаше учителя — в воду, что говорило о чистоте помыслов и искренности наставника, двое других магов должны были засвидетельствовать действо, выпив свое вино. Пятая же чаша наполнялась кровью, которая после выливалась в землю, во имя Тласа и Ага, говоря о том, что маг выбрал свою стезю.

Эфаной сделал паузу, потянулся к тому бокалу, что стоял возле графина. Понюхал жидкость, обмакнул в нее палец. Пробормотал:

— Кровь… И это сделал!

— Если ученику это удавалось, — продолжал Магистр, — его принимали в мастера, если нет, продолжали обучение еще год. Сегодня этот обычай уходит в прошлое, о нем помнят разве что в Доме Магов, а когда-то… Это безусловно удивительно, и я рад, что вы, Шемэч, чтите древние традиции, было весьма остроумно рассказать об этом мальчику. Такому талантливому мальчику…

Шемэч довольно зарделся, и лишь Ланасса заметила, как тот почти беззвучно пробормотал:

— Но я ничего ему не рассказывал…

— Признаюсь, я поражен, — продолжил Магистр, затем до дна выпил свою воду.

— Это не единственное, чем он удивит вас в ближайшее время, — пообещал Шемэч.

По лицу Авора было видно, что он горд. А Ланасса злилась. Ей хотелось, чтобы кто-нибудь унизил того, кто называется именем ее сына, растоптал и уничтожил. Сколько лет ей придется ждать такого?

7

Она так слаба, что донести руку до рта, кажется непосильным трудом, поэтому служанка кормит ее с ложечки, словно младенца или древнюю старуху. Та пища, которую все же сподобится она проглотить — не на пользу.

Ланасса знала, что умирает. Где-то там ждут ее ушедший год назад муж Авор и… Арий, она знала — Арий там — по ту сторону черты, отделяющей жизнь от смерти… ее настоящий сын, не то существо, что смотрит сейчас на нее чужими глазами из тела Ария…

Ланасса движением век дала знать служанке, чтобы та уносила ужин. Женщина поклонилась, с опаской оглянулась на стоящего в дверном проеме юношу — он только что вошел: высокий, стройный, широкоплечий, с приятными чертами лица, волосы опрятно причесаны, изысканная строгая одежда хорошо сидит на возмужавшей фигуре, руки сложены на груди. Ее сын был бы красивым… но это не ее сын!.. Взгляд холодный, равнодушный, словно из сердца зимы. Двенадцать лет назад, она впервые встретила этот взгляд, кто-то чужой посмотрел на нее из-под открывшихся после крепкого сна век Ария.

Арий рос, достиг возраста, в котором юноша уже не особо нуждается в родительской опеке и по законам Великого Князя может сам управлять имением, опекун ему уже не потребуется. Никто не придал значения тому совпадению, что именно в этот год, проверяя дела на золотоносном руднике, трагически погиб сатх Авор, когда смирная кобыла понесла и сбросила хозяина со скалы на опасном участке горной дороги.

А ведь Авор любил этого юношу, не понимая, что сына его давно уже нет в живых…, радовался успехам того, кого считал своим наследником. Передавал ему дела, рассказывал о тонкостях управления людьми, находящихся в подчинении сатха. Иногда муж замечал, что Арий слишком холоден, порой жесток, без колебания выносит приговоры в суде над преступившими законы Великого Князя подданными сатхинары, но отца не разочаровывали, а наоборот восхищали подобные качества. Авор гордился сыном, способным в будущем твердой рукой поддерживать порядок в своих владениях, а значит и во всем государстве.

Слуги побаивались Ария, подчеркнуто холодного, бескомпромиссного, любящего во всем порядок, и не знающего милосердия. Нет, он не был злодеем, не замечали за ним бессмысленной жестокости, и страданиями живых существ он вовсе не наслаждался, но оставался не по-человечески равнодушен ко всему. И трезвый рассудок, собственные планы и цели — для него выше любых чувств. А какие планы были у того, кто завладел телом ее сына, кто убил ее мужа…

Ланасса знала, что болезнь, которая скоро сведет в могилу и ее саму — дело его рук. Кто же он?..

— Арий… — Служанка ушла, оставив их наедине, как та думала, с сыном… но это не ее сын! Ланасса собрала все физические силы, чтобы заговорить, и все силы душевные, чтобы назвать его Арием, — Подойди…

Он сделал несколько шагов к ней, склонился над постелью.

— Можешь сделать это быстро?.. Я устала…

Он не ответил, лишь с проницательной серьезностью вглядывался в глаза Ланассы, обдумывая что-то.

— Я знаю, что ты не Арий… — выдохнула она. — Всегда знала… Я страдаю… сделай это быстро… хочу умереть… Сын и муж меня заждались…

Снова молчание и пытливый взгляд.

— Сделаешь?.. Или тебе нравится смотреть, как я мучаюсь?.. — Она не смогла выдержать гордую надменность, какую хотела показать: голос предательски дрожал, а по щекам струились горячие потоки слез. — Ты забрал у меня сына… Скажи… Арий мертв?.. Его душа… ушла?.. Или…

— …Ушла, — едва размыкая уста, ледяным тоном произнес он.

Ланасса ожидала услышать такой ответ, но, несмотря на это, какая-то струна порвалась внутри, отозвавшись смертельной тоской, ледяной безысходностью, слезы высохли, а горло перекрыли отчаянье и страх. Она не сразу заговорила снова.

— Кто ты?..

Он молчал.

— Заклинаю, скажи, кто ты?!

Снова молчание.

— Человек?

— Да… Я Тиинсий… — наконец решил ответить он. — Я выполню твою просьбу… — С этими словами существо в теле ее сына отвернулось и вышло вон, а Ланасса, проводив его взглядом, почувствовала необычайный прилив сил, привстала и села на кровати, опираясь на подушки. Она знала, что следующая ночь станет для нее последней…

Но сделать то, что задумала, она успеет.

Ланасса дотянулась до шкатулки с драгоценностями, стоящей на прикроватной тумбочке, извлекла золотой медальон, богато усыпанный сапфирами — внутри локон волос ее сына и портрет маленького Ария. Этот портрет нарисовали еще тогда, когда с ней был именно Арий… Ланасса поцеловала изображение, достала локон, вытерла им слезы, вновь наполнившие глаза и обильно струящиеся по щекам. Затем уколола палец булавкой, отыскавшейся в той же шкатулке, промокнула капельку выступившей крови волосами сына, и, разделив локон на две части, сожгла одну из них над свечой, не замечая, что пламя причиняет боль пальцам. В комнате запахло паленым волосом, пепел высыпался на тумбочку, но Ланасса, накапав на ладонь горячего воска, промокнула мягкой массой поверхность, собрав пепел, и скатала почерневший воск в трубочку, обхватив им оставшиеся волосы, словно перевязывая сноп пшеницы.

Ланасса слабо улыбнулась, прошептав над своим творением:

— Погибель Тиинсия…

Силы вдруг покинули ее, и, едва шевелясь, она вложила локон назад в медальон, а медальон повесила на шею, чтобы последнее тепло ее тела осталось в золоте и сапфирах, в волосах и воске, в слезах и крови… Это ее месть! Она была уверена, что созданное ею оружие, попав в нужные руки, рано или поздно погубит Тиинсия. Даже если ее похоронят вместе с медальоном — смерть, заключенная внутри, найдет выход и отыщет свою жертву. «И в твои двери постучится беда, Тиинсий… а ты откроешь, непременно откроешь, как открыл когда-то мой мальчик!..»