Темнота

Гарри лежала в темноте – на кровати в дальней комнате особняка на Гриммо. Гарри отчаянно хотела, чтобы её нашли, растормошили, вытащили в свет. Она прекрасно понимала, что если хочешь, чтобы вокруг тебя были близкие, не нужно прятаться в дальних комнатах, тушить свет и отменять все встречи с друзьями. Нужно собраться, выйти, позвать куда-нибудь, согласиться на приглашение, в конце-то концов. Или хотя бы лечь страдать на диване в гостинной. Но хотелось именно так. Чтобы нашли. Чтобы кому-то было настолько не всё равно. Что это всё глупость, что её друзьям не плевать, что она сама всех прогнала, что она лежит в темноте, хотя могла бы не накручивать себя, Гарри тоже прекрасно понимала. А вот темнота вокруг неё этого не понимала. Темнота вокруг неё заползала под кожу, выливалась из глаз. Клубилась.

Гарри хотела, чтобы её нашли. Гарри больше всего боялась, что её найдут.

– Гарриет Лили Поттер, если ты чувствуешь, что не можешь с этим справиться, я могу найти тебе колдопсихолога. Или магловского психоаналитика, если боишься слухов, – заботливо скажет Герман, да и сказал уже, наверное, с десяток раз. – Тебе плохо, и этого не нужно стыдиться, ты прошла войну, ты умирала и теряла близких...

На этом моменте Гарри замутит.

– Да ладно тебе, всё же не так плохо, – постарается поддержать её Роз, обнимет обязательно. Иногда Гарри завидовала Роз и её крепкой психике. Потеряла сестру – и держится. Рыдала, кричала, потом не разговаривала ни с кем, но выкарабкалась. Улыбается. Возможно, они с Германом ходят к психологу, возможно, даже вместе.

– Ты не виновата, – опять скажет Роз. – Тебя никто не винит.

И Гарри снова замутит. И темнота вцепится в неё ещё сильнее. Гарри знает, что её никто не винит. А должны бы. Она знает, что все её жалеют. Что придерживают для неё место на аврорских курсах. Хотя её размазало по дивану, и темнота копошится у неё в волосах, и переполняет её голову, и льётся из глаз.

Герман и Роз приносят еду – вкусную, от миссис Уизли. Гарри старательно ест. Это почти больно. Она знает, что миссис Уизли её не ненавидит. И отчаянно не может это принять.

Иногда её находит Небула или Лука. Иногда вместе. Небула обычно рассказывает, что Гарри пропустила. Дни рожденья, встречи, походы в бары. Подробно, словно хронику – словно рекламу. Гарри знает, что это её «спасибо». «Спасибо, что это не я». Они обе знают, что пророчество было двояким. Они обе знают, что Небула никогда не скажет своё «спасибо» вслух – не потому что неблагодарная, а потому что её благодарность, её сочувствие, её страх разобьют Гарри на части окончательно. Лука смотрит немного мечтательно и ловит у Гарри мозгошмыгов. В мозгошмыгов Гарри не верит, но после его визитов становится легче.

– Я недавно купил себе новые очки. Может, тебе тоже стоит купить? – спрашивает Лука, будто ничего не происходит. Будто Гарри не лежит, наполовину утонув в темноте. И Гарри не знает, злится она на это или рада. Лука, кажется, совершенно не понимает, в чём проблема. Возможно, потому что, кажется, не очень понимает концепцию смерти. А может, для него её и правда нет. С Лукой Гарри иногда даже гуляет: днём до ближайшего магазина, купить выпечки, а ночью по серой старой набережной – просто так.

Гарри лежала в темноте и чувствовала одиночество. Сложно чувствовать одиночество, когда вокруг тебя постоянно толпа народу. Когда каждый день приходят друзья. Когда первый же встречный подходит поговорить, поблагодарить, взять автограф. Когда постоянно куда-то зовут. Но у Гарри получалось. Все звали героиню и победительницу, на крайний случай хорошую подругу и бывшую однокурсницу. Она больше не чувствовала себя всеми этими красивыми словами. Все звали – но как-то без отчаяния. У всех кто-то был. Роз и Герман были друг у друга. Гарри не знала, правда ли это любовь или они просто вцепились друг в друга, чтобы не утонуть в темноте, как она. Гарри старалась не думать об этом. Но думала. И всегда по-разному. Думала, что у них всё правильно, как в сказке, как в красивом фильме, где в финале главные герои получают свои призы – когда ей жизненно необходимо было увидеть хоть лучик света. Думала, что они такие же сломанные, прикипели друг к другу, чтобы не остаться в одиночестве, чтобы не обжечься о других, недоломанных, и топят друг друга болезненными эмоциями, – когда невыносимо становилось чувствовать себя единственной, кого размазало, невыносимо смотреть, что у всех всё хорошо.

Иногда её находил Джон. Он смотрел восхищённо, и от этого было почти больно. Он смотрел влюблённо и говорил что-то банально-ободряющее. Это всё проникало под кожу. И Гарри понимала, что может тоже вцепиться – и возможно, выплыть, а возможно, утащить его с собой на дно. Ведь Джон тоже сломанный, разбитый. Может быть, даже сильнее, чем Роз и Герман. Потому что был младше, когда закрутились военные жернова. Потому что у него не было таких друзей. Потому что... Гарри не знает, на самом деле она очень мало знает о Джоне. Для него она спасительница и идеал – что, возможно, следствие детской травмы, – а он для неё просто брат подруги, с которым хорошо, временами весело. С которым что-нибудь могло бы быть, но точно не сейчас. Когда-нибудь, когда у неё будут силы подумать, насколько это доломает её, насколько это доломает его.

Иногда ей казалось, что все вокруг знают, что героиня сломалась. Но на самом деле, это было вовсе не так. И это она тоже знала.

Иногда её находят патронусы. Строгим голосом полупрозрачные твари выдают инструкции: прийти на официальный приём, подготовить речь в поддержку министра, появиться на благотворительном вечере, принять очередную награду, высказаться на заседании в пользу какого-то нового закона или бюджетного плана. Посветить лицом. Поиграть Героиню. И Гарри приходит, улыбается, сочувствует сиротам войны или восхищается новыми проектами по восстановлению, говорит о консолидации и интеграции, пьёт шампанское – ровно один бокал, – позирует для колдофото, смеётся шуткам министра. Заканчивается за пару часов и бросается на Гриммо, в объятия темноты.

Каждый раз ей хотелось напиться. Оккупировать фуршетный стол и накидаться. Разбить пару фужеров. И наконец-то сказать, что она думает о всех этих бюджетах и проектах. Но она не могла. Наверное, будь она парнем, это бы прокатило. Мрачный герой войны, с бутылкой огневиски и бунтарской харизмой. Ему бы сочувствовали — а кто-то даже бы и восхищался. Но Гарриет знала: ей так нельзя. Никто не говорил этого напрямую, — казалось, она просто всегда знала это. Не будет никакой харизмы. Все просто презрительно скривятся, отведут глаза, кто-нибудь сдавленно рассмеётся на её выпад о бюджете и её осторожно отведут домой. Пресса разразится презрительным сочувствием, кто-нибудь обязательно напишет, что проблема в том, что она забыла своё женское предназначение. А потом Герман будет подкидывать ей брошюры о женском алкоголизме. Возможно, её с облегчением наконец-то упекут в Мунго.

Гарри не пошевелилась, когда дверь скрипнула и в комнате стало чуть светлее. Гарри смотрела в потолок. Её нашли. Лучше не стало.

– Всё гораздо хуже, чем мне сказали.

Гарри даже поворачивает голову от удивление.

– Привет, – говорит Малфой. – Грейнджер и Лавгуд были очень убедительны.

Гарри не знает, что её удивляет больше всего. То, что Малфой стоит около её кровати. То, что Герман и Лука смогли договориться хоть по одному принципиальному вопросу – помимо войны с Волдемортом, конечно же, – или то, что результатом этой договорённости стало именно то, что Малфой стоит около её кровати.

– Грейнджер сказал, что наши «детские перепалки» могут вернуть тебе чувство комфорта довоенных времён. Или это должно тебя взбодрить, он очень много говорил, – объяснила Драксис с нечитаемым лицом.

– А Лука? – Гарри повернулась на бок и посмотрела на Малфой с интересом.

– Что я хорошо влияю на твоих мозгошмыгов. И что мы связаны на уровне тонкой магии и особенно влияем друг на друга. И ещё много какого-то бреда, – Драксис скривилась.

Гарри снова легла на спину.

– Давно ты так? – спросила Драксис без какого-либо сочувствия.

Гарри промолчала.

– Слушай, если у тебя какие-то проблемы с головой, то это к колдомедикам, ну или к маггловским медикам, если так уж захочешь. Я не знаю, что мне делать, – с отчаянием сообщила Драксис. – Они надеялись на какое-то чудо. Что я войду, а ты тут же вскочишь, снова приложишь меня каким-нибудь заковыристым режущим и с радостным смехом улетишь в закат. Но я даже не знаю, как с тобой разговаривать. Вот я сейчас что-то скажу, а ты зелий наглотаешься. И что я потом всем отвечу?

Гарри даже почти стало жалко. Темноту разбавили непрошеные воспоминания.

– Прости, – тихо выдавила Гарри.

– За что бы ты ни просила прощение, забудь, – резко отозвалась Драксис.

Гарри промолчала. Это была её лучшая тактика по общению с теми, кто её находил. Малфой переступила с ноги на ногу. Кровать скрипнула.

– Двигайся, – сказала Драксис, укладываясь на спину. – Они пообещали мне три журнальных разворота и три приглашения на министерские приёмы, так что в ближайшие несколько часов я отсюда точно не уйду.

– Ты не помогаешь, – ответила Гарри и подвинулась. Кровать заскрипела, Драксис зашипела и что-то проворчала под нос. Слабо захотелось улыбнуться.

– А что я сделаю? – резонно спросила Малфой. – Зато мне некуда торопиться. Не то чтобы меня где-то ждали.

Это было грустно. Гарри промолчала. В глубине души она надеялась, что темнота отступит. Прекратит клубиться вокруг и внутри. Вдруг Лука прав, и они с Драксис и правда связаны как-нибудь тонко, не зря же они постоянно друг вокруг друга ходили.

Темнота захлестнула обеих.